Toccata прочитала

«То, что ты видела, - говорила мать, - это всегда с тобой, этого отнять у тебя никто не сможет». А ведь я много чего повидала за свою пеструю, сложную, трудную, а в общем – хорошую жизнь! Удивительные люди, люди, которым я всем обязана (кем бы я была без них?) встретились на моем пути. «И все они умерли, умерли…»

Которые уже отличные, отнюдь не разочаровавшие мемуары – услада Филологической Девы! Жанр – убеждаюсь все больше – мой, и трепетней начинаю относиться к дневниковым записям, своим и чьим угодно вообще, пусть даже далеко не каждая жизнь выходит такой насыщенной, как у Наталии Ильиной. Жанр – мой, да и с рассказчиками мне везет: «все они умерли, умерли…» в цитате – фраза отнюдь не характеризующая все повествование, автор по характеру энергичная, жизнелюбивая, не без чувства юмора и весьма наблюдательная (профессиональная фельетонистка, «фанатка» Тэффи – на минуточку!), потому, хотя и наличествуют в книге потери дорогих людей, нет в ней мемуарных пыли и «мертвечины», что ли, когда печалящейся по самой себе ностальгии – чересчур.

Чем еще примечательны эти воспоминания? Хотя бы тем, что репатрианткой (возвратившейся и восстановленной в гражданских правах эмигранткой) Ильина была не европейской; родители рассказчицы от советского режима (отец – белый офицер, мать – из дворян) вынуждены были уехать в маньчжурский Харбин, и в таком обитании была, конечно, своя специфика. Правда, положение русских эмигрантов в Харбине или Шанхае, куда Ильина перебирается позже, по непрочности своей не уступало положению многих наших соотечественников в благополучной Европе: гражданами второго сорта ощущали себя частенько и те, и другие. В Шанхае молодая журналистка Ильина знакомится с Вертинским (и сейчас его слушают, знаю, многие), которому неведома еще всесоюзная слава, который изматывает себя несколькими сразу за ночь выступлениями в шанхайских заведениях. Наконец, исполняется давнишняя горячая мечта мемуаристки – она возвращается в Советский Союз, который, конечно, русскому Востоку представлялся несколько, говоря мягко, другим.

Узнавать Советы, какими они были на самом деле, Ильина станет посредством таких его граждан, как, например, Ахматова, которая любила напоминать наивной репатриантке, в советской будто очереди: «Вас тут не стояло». Анна Андреевна ни в грош не ставила, кстати, ни мемуары Георгия Иванова, ни жены его – Ирины Одоевцевой. В главе этой поминаются добрыми словами Фаина Раневская и замечательная поэтесса Мария Петровых, Ахматова с обеими была дружна. «Корней Иванович» - это, конечно, о Чуковском, одном из любимейших детских писателей, обладателе своеобразных манер и черт характера, так узнаваемом заново. Примечательны похороны писателя, на которых приняты были беспрецедентные меры охраны: опасались, хе-хе, появления Солженицына. А между прочим, мужем мемуаристки являлся не кто иной, как Александр Александрович Реформатский, и в заключительной главе – фанатичный лингвист, каким он был не только в университетской аудитории и за работой, но и с близкими, в быту.

А между прочим, в Канаде, в Монреале («Нонреаль» - окрестила его одна моя приятельница) тоже живут друзья детства и юности и тоже читают то, что я пишу… Ощущение огромности мира, разъединенности его частей, отрыва от прежней жизни, куда, как мне казалось, дверь захлопнулась навсегда, - размывается, исчезает. «Нонреали» становятся «реалями»…

Сравнивая себя с другими, я часто бывал горд и много о себе мнил, но столь же часто бывал подавлен и унижен.

Любят же немцы всякую дьявольщину!.. Пивом их не пои, дай докопаться до двойственного - и бога и дьявола - Абраксаса, заключить соглашение сами знаете с кем… Не покидало ощущение дежа вю – вспоминался «Доктор Фаустус» Манна, его рассказчик Цейтблом и демонически талантливый Леверкюн, хотя написан этот роман был гораздо позже «Демиана», в связи с другой уже мировой войной, но мотивчики похожи. У Манна, правда, Цейтблом на Каинову печать не претендовал, и слава Богу.

Начиналось все хорошо, пора детства и ранней юности героя выписана замечательно, тонко, родственно. Я вспоминала, как разбила лобовое стекло чужого автомобиля и ждала родительского гнева, когда его же ждал нашкодивший, задолжавший денег персонаж; я разделяла его страсть к органной музыке, его желание присутствовать у ее источника, в католической церкви; я готова была воскликнуть: «Синклер, да ты мой парень!»

А потом начал расти и расцвел буйным цветом культ собственной индивидуальности, «некаквсешности» и превосходства над «обывателями». И я поняла, что мы с Гессе, увы, так и расстанемся в духе прошлых разногласий по «Степному волку». Я не против продолжающихся из книги в книгу идей, да вот только не «мои» это идеи. Неповторимость – в каждом из нас, она проявится, коль будет нужно; что с ней носится, как курица с яйцом? Глядишь, не цыпленок оттуда вылупится, а тот самый ястреб…

…и буду один, совсем один в холодном мире иных, где мой удел – только одиночество и борьба, но не мир, не общая с кем то жизнь.

- Что у тебя с глазами? Они совсем красные. Ты плакал?
- Нет, - отвечает он, смеясь. – Я слишком пристально вглядывался в свои сказки, а там очень яркое солнце.

«Так велит мне моя совесть…»

…При всей своей нищете, я честен, хе-хе, честен всегда и во всем! Боже правый, как я смешон! И я бормотал о том, как меня мучила совесть…

Вот она, вот она - проза моей мечты! И не так чтобы здоровенный роман, но с ним одним смею предположить, что Гамсун окажется в числе любимых моих прозаиков, по крайней мере, на некоторое время. При имеющемся несомненно своеобразии скандинавских авторов, мы с Кнутом на удивление просто сошлись, с первых же строк. Ну, а когда всамделишная мошка приземлилась на абзац с: «Комары и мошки садились на бумагу и мешали мне; я дул на них, чтобы прогнать, дул во всю мочь, но напрасно», я уверилась во мнении, что с главным героем мы будем близки и сойдемся. Свою нарушительницу спокойствия я, правда, в отличие от него, таки прихлопнула.

Главный герой голоден. Но! не в единственном смысле. Начнем с того, что он – нищий журналист, скитающийся по Христиании, ютящийся в каморке с объявлением на двери о том, что «у йомфру Андерсен, в подворотне направо, можно приобрести самый лучший саван». Саван – у такой сказочной фамилии! Несчастный одержим написанием то заведомо непопулярного газетного очерка о Корреджо, то «сочинения о философском познании», призванного, возможно, изменить судьбу человечества, то пьесы, в которую усердно втискивает, устами судьи, заглавную фразу о совести, пьесы о блуднице, восстающей на Бога.

Он и сам гневится на Бога, гневится на граждан Христиании, когда его нищая честь и голая совесть оказываются уязвлены. Человек и без того импульсивный и тонко чувствующий, в голодном бреду он тем более способен на диковатые поступки, подвержен неожиданным порывам, вполне, кстати, гуманным. Голодный до человеческого тепла тоже, он заводит ничего не значащие разговоры с горожанами, увлекаясь и привирая, чтоб только говорить, чтоб только продлить контакт. Но после вновь оказывается наедине с собственной совестью и казнит себя и, бессильный писать на один лишь читательский спрос, голодный до истинного творчества, готовится принять смерть от истощения, положив под голову «два листа белой писчей бумаги – это самое чистое, что у меня оставалось».

Главный герой, дело понятное, многих может и будет раздражать. Но то ли я в скитаньях с ним по Христиании походила на истую христианку и сострадала, предчувствуя похожую судьбу, то ли Гамсун столь глубок и психологичен, что заставил увидеть в классической истории непризнанного художника нечто большее, нежели бесприбыльный идеализм упорного неудачника… Читателю остается лишь догадываться, как персонаж сей дошел до жизни такой, тогда как намеки на радости в прошлом определенно присутствуют. Финал тоже открыт, и меня не оставляет надежда относительно судьбы «Андреаса Тангена», как она никогда не оставляла – относительно того же - его самого.

Георгий Викторович дорог мне не потому, конечно, что критикует запросто многих, в том числе и любимых мною, поэтов. Бог с ним: «моей огромной любви хватит нам двоим с головою»… У меня что-то подобное этим строчкам всегда и есть в голове, когда кому-нибудь не понравится любимая мною книжка. Я и стихи-то его, признаться, не слишком ценю. В беседе - соль, не в абсолютной идентичности нашей: я чай без сахара пью, а он, может быть, подслащивал, но оба ведь - чай, или оба - пьем, короче, оба – о стихах. Мы как незлобивые спортивные фанаты разных команд: с горячей причастностью обсуждаем игру, не пускаясь в драку. За то и люблю его – за беседу, за горячую причастность, пристрастность даже, за поэзию насущного хлеба и воздуха, которым дышишь, без которого не обойдешься; а не за «критика» только, не за литературоведение, его авторитет и профессию печататься в журналах.

Четыре небольших эссе, в каком виде наткнулась на Либрусеке. Темы «Поэзии в эмиграции» и «Невозможности поэзии» развиты в книге «Комментариев» полней и совершенней, по-моему, но можно по эссе скорей себя на совместимость, так сказать, с данным критиком и его вкусами, взглядами на поэтическое творчество протестировать. Кроме того, в первой работе рассматривается явление «парижской ноты», представителем которой был замечательный Штейгер. Данным эссе о Толе (не единственным у Адамовича, к счастью) и соблазнилась, получив, правда, меньше, чем ожидала, чуть было даже на «пятерку» не поскупилась, но… было о Блоке. Не сказать, чтоб я плотно общалась с последним, но Адамович на достойнешем конкретном примере говорит о Поэте вообще – это мне ценно и нужно. Ну а поклонникам Блока – сам Блок велел. Тьфу, скатываюсь в словарные эффекты, Георгий Викторович этого страсть как не любил.

«Понимаю, что можно любить сильней…»

В сборнике стихов мне всего больше понравилась Нобелевская лекция:

Роман или стихотворение – не монолог, но разговор писателя с читателем – разговор, повторяю, крайне частный, исключающий всех остальных, если угодно – обоюдно мизантропический.

…Он впадает в зависимость от этого процесса, как впадают в зависимость от наркотиков или алкоголя. Человек, находящийся в подобной зависимости от языка, я полагаю, и называется поэтом.

С самими стихами вышло похуже. Я вне всяких сомнений восхищена мастерством Бродского, тем, как он обращается с языком… Но вместе с тем он больше уму, чем сердцу; слишком умствующий для меня, и потому холодноватый. Под градом тяжелой артиллерии его изумительных метафор хотелось, признаюсь, скорее «впасть к концу, как в ересь, в неслыханную простоту» (Пастернак) – хотелось от книжки отказаться, бросить, не дочитать. Ну не резонировали струнки внутри меня на бродские строчки. Я действительно понимаю, что его «можно любить сильней», но людям иной, видимо, нежели у меня, душевной формации; не хуже – а просто иной. Ну ничего не захотелось мне оставить себе из целого сборника, за исключеньем пары-тройки коротких отрывков, например:

…Твой Новый год по темно-синей
вполне средь шума городского
плывет в тоске необъяснимой,
как будто жизнь начнется снова,
как будто будут свет и слава,
удачный день и вдоволь хлеба,
как будто жизнь качнется вправо,
качнувшись влево.

Не могла не оценить железно- и велодорожных мотивов, босячества географа…:

Это только мы, бедолаги казенные, - продолжал отец, - все никак отдохнуть ногам не даем: не сапоги так галоши, не галоши так сапоги – так и мучаешься весь век. Дождь на улице – суши, значит, ботинки, солнце – смотри, значит, чтоб не потрескались. А главное – всякий день с утра возишься с гуталином. А Павел – человек вольный, мечтательный, он и умирать-то на босу ногу станет. Бездельник он, твой Павел, - сказал нам отец, - потому и босяк.

«Жалко было Настену»

Настена терпела: в обычае русской бабы устраивать свою жизнь лишь однажды и терпеть все, что ей выпадет.

Вдоволь навоевавшийся, уставший, истосковавшись по родным людям и местам, солдат не возвращается из госпиталя в строй, а дезертирует домой, не сразу вполне отдавая себе отчет в том, что он совершает. Осознание приходит к Андрею после: добравшись до своей Атамановки, он не может показаться на люди и потому, что облекут его позором соседи, и потому, что конкретным приговором осудит военное начальство. Андрей зарастает бородой и, будучи оторванным от человеческого общества, научается даже выть, как таежный волк.

Дерзкий Есенин не вполне был прав, когда утверждал, будто он – «последний поэт деревни». Положим, деревня Распутина – не та, что есенинская, колхозная уже, чего и страшился Сергей Александрович; что Распутин – не поэт, а прозаик, но и проза его так полна народной мудрости и правды, трогательных суеверий, вещих снов, снящихся одновременно двум любящим друг друга героям, что сопоставима с лучшими стихами крестьянских поэтов, а уж замечательным образцом жанра деревенской прозы является точно. Как празднует таежная деревенька далекое окончанье войны!.. И глухого деда достают с мельницы и усаживают за общий стол.

Но, конечно, жемчужина повести – образ Настены, жены Андрея, которая обнаружила его появление в родной деревне, которая от конечного отчаяния спасала мужа своей безоглядной преданностью и заботой. На примере Настены понимаешь еще верней: не обязательно кончать университеты, чтоб узнать и усвоить нравственные принципы. Не случайно Распутин зовет свою героиню так ласково, не случайно он позволяет нам узнать до конца о судьбе ее, не Андрея. Так прекрасна эта любящая, совестливая, истинно русская женщина, что неизбежно приходит на память это некрасово-коржавинское:

- Я прошу вас! Я прошу вас! – уже не по гражданской обязанности, а по-человечески предостерег Павел Николаевич. – Не будем говорить о смерти! Не будем о ней даже вспоминать!
- И просить меня нечего! – отмахивался Костоглотов рукой-лопатой. – Если здесь о смерти не поговорить, где ж о ней поговорить?

Ух, сперва ничего не хотела писать: необъятное и неподъемное что-то… Попадая в рисковые ситуации, повисая на ниточке над пропастью, меж жизнью и смертью, говорят часто: «Вся жизнь пролетела перед глазами». Такая вот пограничная ситуация. Впечатление ее, но растянутой на месяцы лечения в корпусе №13, - такой вот показалась мне книга.

Конечно, не стоило прочитывать ее залпом, как не нужно сразу облучаться большими дозами, но у меня выхода не было, потому как семинар завтра, а поступательно продвигаться не получилось. Помню, когда Александра Исаевича не стало, я ощутимо расстроилась, хотя и не читала его еще, а ведь были книжки свои же, не библиотечные. Расстроилась потому, наверно, что я их в силу возраста все откладывала и откладывала на потом и пожалела о своей нерасторопности, т.к. в полной мере не могла сочувствовать утрате писателя, который – чуялось – большого внимания стоил; ну, вроде как на чужие поминки забрести. Но ощущение потери все же было, и сейчас понимаю – не зря: такой за этими строчками, по всей видимости, вчитываемости, Человек!..

О книге хочется сказать, что она… замкнутая. Оказываешься тоже в четырех больничных стенах, начинаешь даже как-то к нутру своему прислушиваться: не зреет ли опухоль? Она ведь тоже всякая бывает – равнодушия, злобы и т.д. и т.п. Койки, пижамы в бело-розовую полоску, четыре больничных стены, но потолка вместо все же – небо, небо… Очень русская книга:

Костоглотов косился на книгу, как пес на птичье чучело:
- А почему все время французские?
Лучевые морщинки близ ее глаз и губ выражали и возраст, и замученность, и ум.
- Не так больно, - ответила она.

P.S. Русанов – противнеший, фу! Разговор Костоглотова с Шулубиным – нутряной, любимый отрывок. Мм - кусочки про собак. Вега – замечательная.

P.P.S. Теперь – читать недавний отзыв соблазнявшей меня цитатами M00N , а то до самого конца себе не позволяла.

Ну, как я напишу драму Веры, да не сумею обставить пропастями ее падение, - думал он, - а русские девы примут ошибку за образец, да как козы – одна за другой – пойдут скакать с обрывов!.. А обрывов много в русской земле.

«Обломов», «Обыкновенная история», «Обрыв» (хронология – моего знакомства)… Удовольствовалась всем триумвиратом Ивана Александровича, наконец-то. Последний роман не такой «программный», как первый, и не столь ироничный, смешной, как второй. Но в юморе – вполне сопоставим; но в глубине, трагедии – пожалуй, даже превосходит. Впечатление такое, будто за 20 лет работы над «Обрывом», по прошествии 11 – от выхода в свет «Обыкновенной истории» и 10 – «Обломова», талант Гончарова настоялся и вобрал в себя все лучшее, что было в раннем его творчестве. Потому советую всем тем, кому по душе два первых романа, у кого они, как у меня, числятся в любимых книгах: читайте, читайте «Обрыв», это воистину «шедевр русского романного искусства», как значится в аннотации издания «Художественной литературы», этого по размеру и цвету бумажного кирпича.

В ней же значится, что в «Обрыве» «правдиво отразилась жизнь дворянской интеллигенции 60-х годов XIX века», с чем нельзя, конечно, не согласиться. Но только ли быт дворянской усадьбы, только ли провинциальные толки, и «новый» Марк и несколько «лишний» Райский?.. Этот Райский, эта возомнившая себя солнцем электрическая лампочка, которая без чьего-нибудь очаровательного пальчика, нажавшего на выключатель, гореть не может, гиперболизируя все и вся, раздражая порой, как жужжащая муха под потолком, не находящая местечка пристроиться, время от времени вспыхивала вдруг так, выдавала такое глубокое, искренне, несомненное, что ей – отпускалось. Как в известном фильме: «Он, конечно, не гений… Но и не без способностей». Борюшка был к тому же участником всех почти комических сцен, поставщиком всего почти несравненного гончаровского юмора, который я так люблю:

- Нет, я хочу обыкновенной, жизненной и животной страсти, со всей ее классической грозой. Да, страсти, страсти!.. – орал он, несясь по саду и впивая свежий воздух.

- Пора, Борис Павлович, - сказала она, - вон в виске седина показывается. Хочешь, посватаю? А какая красавица, как воспитана!
- Нет, бабушка, не хочу!
- Я не шучу, - заметила она. – У меня давно было в голове.
- И я не шучу, у меня никогда в голове не было.

- В экстазе! – со страхом повторила Татьяна Марковна. – Зачем ты мне на ночь говоришь: я не усну. Это беда – экстаз в девушке! Да не ты ли чего-нибудь нагородил ей?

Проблемный малый Райский, конечно, но золото – персонаж! Творческие муки Бориса очень показательны, кстати, невзирая на комичность, его фигуре присущую. А благородный, лесной хозяйственник, «медведь» Тушин, из тех персонажей, в которых, книжных, влюбляются «русские девы» навроде меня? А трогательнейшие Леонтий Козлов и Тит Никоныч? Я с ними со всеми сроднилась, сжилась, прочитывая с лета, то возвращаясь, как Вера, бывшая близкой мне, в их общество, то отдаляясь, занимаясь другим, прочими книгами и делами, запершись в старом доме. О женских образах подробней не говорю потому только, что не хочу портить предстоящего потенциальным читателям удовольствия: не ошибусь, если скажу, что в романе с большим знанием души слабого (?) пола воспеты женские любовь и нежность, воля и сила. Даровит, мудр и необычайно добр Иван Александрович (а дописывал, доживал ведь один совсем…) - он из любимых авторов на всю жизнь.

P.S.

- Вообразите, я всю ночь летал.
- Как летали?
- Будто крылья явились.
- Это бывает к росту, - сказала бабушка, - кажется, тебе уж не кстати бы…