Sullen прочитал

Я пишу, а все читают

С большой уверенностью могу сказать, что у Дмитрия Львовича Быкова получилось бы на каждый день календаря забабацать по книге. Причем некоторые дни календаря удостоились бы двухтомника. Лев Лосев дал очень точное определение особенности некоторых писателей – гиперграфия, и за Быковым эта особенность не может быть незамечена. Но это даже хорошо, потому что читать его приятно, легко и полезно для развития кругозора. Ну и что, что этот Быков из каждого утюга?

Я не шучу про гиперграфию: «Календарь-2» уже дожидается читателя на полках магазинов. Ну а мы поговорим о первой книге, где Дмитрий Львович пишет о самом главном и предлагает нам разобраться в том, чем же мы все-таки жили и живем сейчас. Книжка называется «Календарь», потому что эссе, собранные в ней, приурочены к какой-то дате: юбилею или просто празднику. Тут не обошлось от дат, так сказать, с натяжкой. Ну, например, вот: 6 апреля 1980 г. родилась Маргарита Симоньян, но заметка посвящена выходу её книги «В Москву!», и вообще сама Маргарита тут сидит в третьем ряду, а со сцены Дмитрий Львович камня на камне не оставляет от литературного дебюта молодой журналистки. С Дэном Брауном вообще отдельная история. Юбилей знаменитого писателя никого не интересует. Быков измывается над товарищем Дэном в своем любимом пародийном жанре: Код да Винчи превращаааается…в код Репина. Ну не смешно ни капельки!

В общем, издатели хитро поступили, притянув концепцию календаря и таким образом издав. А честно было бы назвать книгу «ЕЩЕ ОДИН ТОМ ПУБЛИЦИСТИКИ И КРИТИКИ ДМИТРИЯ БЫКОВА». И тоже бы хорошо все распродалось, пусть это публиковалось ранее в газетах и журналах. Но кто же будет всю эту периодику читать? Собрать тексты под одной обложкой – и можно уже по второму кругу продавать. Эссе о Чехове, к примеру, ранее мне довелось читать в двухтомнике, изданном в 2010, - мутное, надо сказать, эссе.

Теперь о хорошем. Многие статьи замечательные, особенно о писателях, которых в книге больше всего. На мой вкус, Быков замечательно написал про Сэлинджера, Льюиса Кэрролла, Шаламова, Леонова, Гамсуна, Бабеля. Ленин бы остался недоволен эссе о себе, но, поверьте, оно хорошее. И еще, кому интересно, в «Календаре» отметились день рождения мыльной оперы, Казанова, Оруэлл, первый российский трамвай, Твардовский, день дурака, Че Гевара, Хичкок и образ российской свиньи в русской классической литературе, который и открывает сборник. Да много еще всего.

А как Дмитрий Львович припечатывает! Я смеялся, когда он замахнулся на самого Царя Н. С. Михалкова: «Поздний Никита Михалков – осознав, вероятно, свой эстетический потолок, хотя и не признаваясь себе в этом самому, - обставляет собственное творчество внеэстетическими обстоятельствами, которые позволили бы проигнорировать художественную слабость». А?!

Не рекомендую читать книгу запоем. Лучше отрывать по листику в день. Потому что при интенсивном чтении Быкова начинаешь осознавать собственную ничтожность начинаешь понимать, что Быков всегда пишет об одном и том же. О чем – каждый решит для себя.

Сам себе дядя

Как-то раз папа дяди Фёдора обмолвился о том, что с ума поодиночке сходят, а гриппом болеют коллективно. Так вот, высказывание это остроумное, но неверное. К середине 70-х, времени написания первой книги о Простоквашино, страна наша впала во что-то среднее между летаргическим сном и старческим слабоумием всем скопом, вслед за партийными вождями. Пока Леонид Ильич лобызался с Сусловым и Хонеккером и коллекционировал звезды Героя («а мне ещё ошейник нужен с медалями», - вторит ему пёс Шарик), успели выслать Бродского и Солженицына, вляпаться в Афганистан и напустить такой тоски зеленой на шестую часть Земли с названьем кратким, что интеллигенция поняла: не-вы-но-си-мо, пора бежать от этого безмерного отчаяния покоя. И убежала – либо по израильской линии, либо зарылась во внутреннюю эмиграцию. Страна выкатилась из-под ног. Последние и придумали мифологему чудо-острова (жить на нём легко и просто), сочинили про страну оленью и…Простоквашино, где можно быть самим по себе. Иначе говоря – ничьим.

Это сейчас мне кажется, что Успенский во многом предугадал будущее, описав в книге ситуацию в России нулевых, но в контексте разговоров о «брежневизации» позднепутинской России (прошу меня извинить за возможно излишнюю политизированность проблемы, но без этого мы скатимся в патетику – «классные диалоги», «ути-пути котик забавный») понимаешь, что спираль истории просто перешла на новый виток. Всё это внимание к частной жизни в ущерб общественной, дауншифтеры, общее удушливое отчаяние – это оттуда.

Всё началось с колбасы, что ближе к нёбу, чем к языку. Заветное словцо – колбаса! В тексте встречается не раз. Кот, от которого никакой пользы нет, ломает семью, мальчик разрешает альтернативу в пользу новоприобретённого полосатого друга и отправляется с ним на рейсовом автобусе в деревенский рай, положив начало процессу дезурбанизации. Колхозное же дурачьё, наоборот, всё переехало в пятиэтажку – выбирай любой дом!

«Только теперь мы будем жить по-другому. Мы будем жить счастливо». Пафос этого высказывания протоквашинских коммунаров напоминает то ли сочинения Бакунина, то ли лозунг времён коллективизации. Или даже хиппанство: экология (Шарик отказывается рубить лес, мол, одни пеньки останутся), ненасилие (фоторужьё) и проч. И всё же нет. Кажущийся оптимистическим конец книги на деле, то есть для меня, читателя, мрачный и, наверное, правдивый. Постараюсь объяснить.

В герметичной жизни дяди Фёдора, Матроскина, Шарика появляется брешь в лице Игоря Ивановича Сечина Печкина, почтальона без велосипеда. У Печкина есть кузина, тоже принадлежащая перу Успенского, - старуха Шапокляк, хотя и более экзальтированная. Почтальон с повадками вертухая и кухонной склочницы из коммуналки приходит с той стороны жизни на эту, чтобы показать «заметку про мальчика» и заодно умыкнуть пару лишних конфет в нагрудный карман. В противоположность дяде Фёдору и компании, работать Печкин не любил. В книге он на короткое время оказывается в психушке. «А потом ему в изоляторе понравилось. Письма разносить не надо было, и кормили хорошо». Довольно нелестное описание. Символично, что дядя Фёдор заболевает после солнца на потолке, которое Матроскин заказал в НИИ, от перегрева и контраста температур. В Город Солнца приехали мама Римма, не находившая сил даже на просмотр телевизора, и папа Дима, весёлый, но такой уже несовременный «шестидесятник». Приехали как городские в деревню, на шашлыки и пьянку, на недельку до второго - и потушили светило. Точка в сказке о частной жизни поставлена. Поиграли – хватит. Посидим, поболтаем, покурим и, может быть, спишемся. И тут еще одна вещь. Если за солнечными ваннами неизбежно следует больничная койка, то любой подобный проект как в одном домохозяйстве, так и в масштабах страны обречён на провал. Как и в книге Гарленда "Пляж", райский уголок всегда будет разгромлен или местными наркоплантаторами, или внутренними противоречиями. No way out.

После смерти. Сама история с книгами о Простоквашино показательна и на практике показывает то, о чем говорилось выше. Успенский преуспел на поле франшизы. Его бурые, белые и – mon Dieu! – красные чебурашки были символом нашей олимпийской сборной. Жизнь простоквашинцев писательской волей превратилась в жуткий сиквел. Все эти книги, написанные в 90-е, «Новые порядки в Простоквашино», «Нэнси из Интернета в Простоквашино», «Любимая девочка дяди Фёдора» - плоские, откровенно скучные вещи. К примеру, Печкину подбирают «негритянскую невесту» по Интернету. Бр-р-р! Появились, конечно, новые мерзости новой жизни, но и Успенский разменивает вечное на сиюминутное, впадая в самопародию и петросянщину.

В итоге продали корову Мурку на завод, сняли занавесочки, Гаврюшу пустили на стейк. Каждую неделю теперь кот Матроскин смотрит на меня в супермаркете с аккуратно расставленных бутылок молока «Простоквашино», и в его зазывающем взгляде чувствуется все-таки тоска по несбыточному. Бутерброд всегда падает колбасой вниз. Закон суров, но это закон.

Из колодца

Такая книга требует самой обстоятельной рецензии: копнуть можно ой как глубоко. Но я ограничусь короткой личной заметкой, потому что читатели Солженицына уже и так хорошо всё описали: уравнивающую смерть, устрашающее одиночество, обычную боязнь тяжело заболеть, гниловатых служителей розовощёкого коммунизма.

Для меня это очень светлая книга. Светлая, несмотря на мучения больных, цепляющихся за жизнь из последних сил, каждым пальцем, взглядом, вдохом. Да, товарищ Русанов, доносчик, что по анкетному хозяйству числится, так и остается сволочью по выписке, болезнь его не меняет; да, отрезанная грудь молодой Аси полетит в корзину; много таких «да» может быть – от личной болезни до общей истории. Вчера в новостях был сюжет об американском парне, который попал в аварию на автомобиле и с октября находился в коме. Врачи констатировали у него смерть мозга и собирались созвать консилиум для того, чтобы отключить аппарат поддержания жизни (забыл, как точно называется). И за час до консилиума парень открыл глаза. Открыл глаза, понимаете?! Чудо есть, необъяснимое ни религиозными догмами, ни идеологией, вообще ничем. Чудо - в тополях вокруг крыльца корпуса №13. Чудодейственен весенний Ташкент, пригревающий ссыльного после войны, тюрьмы, болезни. Дает он ему цветущий урюк и шашлык за три рубля. А самое главное – приютил он Вегу, спасительницу с тонкими ногами, в письме к которой напишет ссыльный: «…я открою вам: и тогда, когда мы говорили о самом духовном, и я честно так думал и верил, мне всё время, всё время хотелось – вскинуть вас на руки и в губы поцеловать!...И сейчас я без разрешения – целую их».

«Знаю я этот колодец, сам в нём был. Но все-таки неба кусочек оттуда виден, и даже ясней, резче, чем из рассеянного просторного мира».

Выстраданный роман, то есть написанный страданием и, конечно же, любовью. Такие книги никогда на полпути читателем не бросаются. Флэшмоб 2011. Большое спасибо, contusio_cerebri .

Кофе, слёзы, шлёпанцы

Всё-таки немецкая литература не для меня, я понял. Ну вообще просто никак. Вот Ремарк нравится, но это исключение, которое лишь подтверждает правило. К роману Бёлля «Глазами клоуна» мне проще было бы приклеить ждановскую наклейку в отношении Зощенко - «натуралистическое бытописание мелких страстишек», закрыть книгу да забыть о ней спустя время, потому что личная драма клоуна не тронула, не задела этих сентиментальных струн души.

Бёлль представил несколько часов из жизни клоуна-гастролёра «под тридцать» Ганса Шнира, с которым случился, если можно так выразиться, экзистенциальный коллапс. Ушла жена. Что-то за последнее время мне попадается уже четвертая книга, где жена оставляет суженого. Но не жена даже, а сожительница, как считает давшее ржавчину консервативное немецкое общество. Увели католики, сосватали за флегматичного Цюпфнера, отправили на аудиенцию к Папе. Ганс Шнир без денег, без возможности заработать ремеслом в ближайшее время вынужден предаться воспоминаниям, попутно клянча деньги у знакомых и родственников.

И самое страшное в этой книге – повседневная жизнь. Рутинные споры католиков и протестантов, социал-демократов и консерваторов, богатых и бедных. Страшно наблюдать, как стряхнувший нацистскую грязь немецкий истеблишмент теперь прикидывается гуманистом. Спустя пятнадцать лет уже забыты фашистские выпады школьного учителя; спустя пятнадцать лет уже никто не помнит, что женщина из «Комитета по смягчению расовых противоречий» добровольно отправила семнадцатилетнюю дочь на войну. Мать, жена мужа-олигарха, не кормит досыта детей, но сама в подвале отрезает куски ветчины и жадно ест их, пока никто не видит. Такая вот мозаика повседневной жизни, по Бёллю, - безрадужная. И клоун плачет в ванной и проливает кофе себе на шлёпанцы.

Флэшмоб 2011. За знакомство с книгой благодарю TibetanFox .

Мальчик хочет в Стамбул

Ты знаешь чики-чики-чики-та. На этом мой отзыв о книге можно закончить, но все-таки надо объясниться по существу. Скажу честно, на словах «наши сердца переплетены ванильно-имбирными нитями» отпало всякое желание читать эту книгу, написанную по-русски азербайджанцем с турецкими корнями. То ли это восточные кружавчики и яркие ковры, то ли просто высшее проявление пошлости, то ли всё вместе. Сафарли пишет про Стамбул, про то, как якобы нашел там счастье: подругу, собаку и домик в кредит. Помешанный на гороскопе, «гармонии», мантре «верь-в-себя-и-все-у-тебя-получится-братишка» и прочей бесовщине, автор изливает на душу читателя неприкрытую дневниковую рефлексию, разряжая обстановку рассказами о русских проститутках в Турции. Подкармливает, говорит: «Айранчику попей, каштанов на дорожку возьми», - меня уже тошнит, а он еще и торт предлагает, дурачок. Рахит Рахат Лукумыч гордится грамотным консюмеризмом: сыр у него голландский, овощерезка «Мулинекс», кредит за квартирку почти выплачен. Девок любит: реснички жалует по классу ежевичных, а глазки по классу черешневых. Говорит с Босфором и облезлой стамбульской кошкой – ах, чудак и оригинал, тонкокожий, ранимый. И больше всего мне это напоминает сеанс самолюбования, соло на публику, когда все остальные – просто кордебалет. Одна скука, как у Чехова в «Доме с мезонином»:

Сотни верст пустынной, однообразной, выгоревшей степи не могут нагнать такого уныния, как один человек, когда он сидит, говорит и неизвестно, когда он уйдет.

«Сладкая соль Босфора» - сентиментальная, и, в общем-то, безобидная история. Многим придется по душе. Флэшмоб 2011. Мне понравились отдельные описания всероссийской здравницы Турции и незамысловатые истории живущих там людей, за что говорю спасибо Lamoir .

Овсянка, сэр!

Этот лондонский джентльмен стал для многих детей пропуском в мир неспешных приключений и волнующих тайн. Девочки влюблялись в него, понимая что шансы на взаимность ничтожны, ибо холостяк он не по убеждению, а по образу жизни. Идеи хрупки, их можно опровергнуть, свернуть им шею, просто-напросто забыть – преступники же не спят. По метрополии гуляет гнусная нечисть, поэтому скромному Бэтмену XIX века было не до семейной жизни. Мальчики хотели быть как он: испытывали игрушечные револьверы, экспериментировали с набором юного химика, просили в подарок лупу и клетчатое кепи. Родители тоже любили его, интеллигентные семьи читали и смотрели, менее интеллигентные – только смотрели.

Народная тропа к Шерлоку Холмсу не зарастает вопреки изначальным намерениям его автора. Мистер Холмс задумывался как минутная забава, финтифлюшка, а врос в культуру так, что обратно уже не родишь. Любой, даже не читавший и не смотревший, знает это имя. Пятая часть британцев считает, что Шерлок Холмс - это реально существовавший человек. Остальные 80 процентов руководствовались рациональными доводами, но, я думаю, тоже хотели бы, чтобы такой человек был. Среди других супергероев, слишком вульгарных и красочных, Шерлок Холмс – свой парень, даже если и чем-то не похож на нас. У него всегда чистые манжеты и воротник, он умеет различить 73 сорта духов, может помочь и за бесплатно. Холмса сейчас бы назвали «успешным профессионалом». Все хотят такого друга, с ним спокойно, безопасно - даже на страницах книги. Читаешь и можешь быть уверен в том, что всё закончится как надо. И посреди ужасающих болот (кстати, «Собака Баскервилей» очень похожа на любимый многими скандинавский детектив именно неспешностью действия и мрачным ландшафтом), и в финальной схватке с лондонским паханом Мориарти знаешь, что Холмс покажет, кто козёл, а кто пацан. Затмивший автора герой был убит своим творцом, но творец получил кучу гневных писем от читателей. Vox populi, vox Dei. Шерлока спасло мастерство джиу-джитсу.

Рассказы о Шерлоке Холмсе хороши еще и тем, что дают волшебное ощущение веры в человеческий разум. Во второй половине XIX века мир просто кипел по меркам того времени: электричество и телеграф, паровозы, тайные социалистические общества. Это сейчас кажется, сиди да слушай, как полешки в камине трещат. Тогда все болели науками, были уверены в необходимости и полезности технического прогресса, поэтому рамки ему были заданы самые широкие. Флаг Британской империи развевался по всему белому свету, сейчас он тоже везде, но только грустно смотрит с китайских маек и сумок, а шелковые трусы Королевы Виктории толкают с аукциона за 10 тысяч фунтов. Лондон был столицей мира, и в этой столице мира наводил порядок Шерлок Холмс, мужчина, деливший квартирку с военным врачом Ватсоном, мужчина с крепким подбородком.

Edichka Limonov's Lonely Hearts City

Этот Лимонов все-таки удивительный человек! Еще Довлатов иронически отзывался о нем: «в дело вмешался аморальный Лимонов», «современный русский нигилист». В послесловии к своей книге Лимонов успел назвать прозу Татьяны Толстой «старушачьей», а Битова – «пробирочной». И мне кажется, что «Эдичка» - приличный кандидат в список внеклассного чтения для старшей школы. Из-за дрожащего от напряжения воздуха, из-за угрожающего градуса отчаяния – просто отличный кандидат.

Эдичка вошел в литературу во всей красе: полуголый, хлебающий хохломской ложкой щи с кислой капустой на балконе отеля «Винслоу», солнце обжигает его и без того загорелую спину, а в окнах напротив бегает туда-сюда офисная нежить. Оффисная, - написано в моей книге 1990 года издания, оффис. Эдичку оставила жена, он злой и голодный, он по-настоящему несчастен – вот полный набор причин для того, чтобы послать мир куда подальше. Автоматом или книгой. Он выбрал книгу, а потом, но мы это узнаем позже, и автомат.

Эдичка Лимонов, безусловно, похож на базаровского потомка, но с поправкой на то, что лягушкам он предпочитает стихи и платки вокруг шеи. Его город, его Вавилон – Нью-Йорк семидесятых. Уроки английского в компании дюжины цветных женщин, дорогие магазины яркой одежды, французские рестораны и соседство сутенеров, проституток, драгдилеров, попрошаек и просто фриков. Он, как Холден Колфилд, слоняется по Нью-Йорку; этот харьковский дворняжка, воспитанный литературой и блатной юностью, тщится найти суку-любовь в глазах прохожих, понимая, что всё зазря. Если Холден еще одинок и у него всё впереди, то Эдичка уже одинок.

Жизнь сама по себе - бессмысленный процесс. Поэтому я всегда искал высокое занятие себе в жизни. Я хотел самоотверженно любить, с собой мне всегда было скучно. Я любил, как вижу сейчас, - необычно сильно и страшно, но оказалось, что я хотел ответной любви. Это уже нехорошо, когда хочешь чего-то взамен.

Вонючие редакции эмигрантских газет его не устраивают - Аполлону нужен весь мир и одна женщина. Слишком левый для Америки, слишком левый для Союза, Эдичка выпал из всех ячеек – работы, родины, любви, семьи, языка («парти, делать любовь, вэлфер», - вспомним тут же Т. Толстую: «вам чиз послайсить или целым писом?»), он стал один сплошной нерв, он столкнулся и с такой жизнью. Поднадоевший, но никуда пока не собирающийся «лишний» человек в костюмчике Пьеро и размазанной тушью на лице, - пусть так, но герой Лимонова не меркнет. «Неуничтожимость героя – самая большая гордость для писателя. Всё остальное – чушь собачья и муть зеленая».

Ну привет, Эдичка.

Живые о живых

Школьная программа по литературе была для меня непрекращающимся плачем Ярославны. Наверное, не повезло с учителем - с кем не бывает? Учитель литературы, причастный к инженерии человеческих душ, может превратить свое дело в спиритический сеанс. Мои же уроки походили на пресную заутреню или же на монотонное заседание парткома: бесконечные таблицы «символизм-акмеизм-футуризм», письменный анализ стихотворения «Смерть поэта» и даже конспект статьи Добролюбова, что про Катерину и «луч света». Здоровым молодым организмам такая рутина была не по душе, и Добролюбова они нарекли Бобролюбовым, а потом бойкотировали анализ снов Веры Павловны – пусть, мол, Фрейд разбирается, что ей там снилось.

Нужна или не нужна такая программа по литературе - нужна. С одной стороны, читать тяжелую книгу полуторавековой давности юному созданию во времена твиттера и кнопки «лайк» чрезвычайно трудно, да и всегда мало было таких читающих; с другой стороны, чтение можно сделать увлекательным и нужным для человека. «Читать «Войну и мир» нужно не для того, чтобы, участвуя в телевикторине, бойко ответить на вопрос, какого цвета была собачка Платона Каратаева…А для того, чтобы настроить свой ум на такую волну, на который вопросы вроде «кто я?» и «зачем я здесь?» лишаются анекдотической окраски», - говорят составители «Литературной матрицы».

Выход в прошлом году этого «учебника, написанного писателями», как он себя именует, всколыхнул литобщественность, которая в большинстве своем пришла к согласию, что это «никакой не учебник», но внимания заслуживает. Первый том, где собраны эссе об авторах и их произведениях от Грибоедова до Льва Толстого мне очень понравился. Из рассматриваемых писателей я кого-то читал, но помню смутно, кого-то вообще не читал (того же Толстого), так что это хорошее начало в борьбе с пробелами в образовании. Кроме того, мне захотелось прочесть что-нибудь у авторов статей. Справедливо отмечено, что «Литературная матрица» не только о ХIX веке, но и о состоянии литературы в наше время. И если в статье Секацкого о Гоголе без ста грамм не разберешься (философ все-таки), то молодой Шаргунов пишет о Чацком как Марсельезу поет. Все интересные и разные, но объединяет их всех одно – живое чтение, лишенное излишнего школьного формализма и советской пыли. Это чувствуется: бронзовые памятники начинают обрастать мясом на глазах.

«Главное, чего бы хотелось бы составителям этой книги, - чтобы тот, кто прочтет из нее хоть несколько статей, почувствовал необходимость заглянуть в тексты произведений русской литературы, входящих в «школьную программу». Чтобы он читал эти тексты так, как читают авторы этой книги, - не сдерживая слез, сжимая кулаки, хохоча и замирая от восторга, гневаясь и сходя с ума. Потому что школьная программа по литературе – это на самом деле программа для активации человеческого в человеке, и надо только понять, где тут кнопка «enter» и как ее нажать».

Ну, ребята, в моем случае этот номер у вас прошел.

Жили-были

Наверное, я не один, кто долго не решался подступить к такой большой книженции, в которой что-то про «темные века», строительство собора и сорокалетнее развитие событий. Вдохновленный положительными отзывами на книгу и интересными рецензиями, я взял кирпич в руки - настал момент, и оторваться от чтения было сложно. В «Столпах земли» упоминаются менестрели, призвание которых заключалось в песенках и сказках, чтобы потешить толпу или знатных особ. Так вот, сама книга напоминает рассказ одного из менестрелей о людях, живших от Пасхи до Пасхи, боявшихся Страшного суда – даже самые отъявленные подлецы вроде Уильяма Хамлея боялись гнева Божия – и строивших самый красивый собор если не в мире, то в Англии точно. Это долгая, но не надоедающая сказка о том, как безоружное добро побеждает вооруженное зло, и даже если в жизни не так, то в книгах пусть будет. В конце концов, прощение лучше мести, а смирение – войн: не по Богу, так по совести.

У Фоллетта получилась очень хорошая развлекательная книга. Конечно, историю по ней учить нельзя, но проработка деталей в «Столпах» просто отличная: за вымышленными героями проглядывают реальные исторические персонажи, описание быта и архитектурных тонкостей, в которых я не разбираюсь, не вызывает вопросов, если только не считать пару раз проскользнувшего «футбола». Каждый найдет в книге свое. Если одни будут переживать и грызть ногти на ногах из-за любовной истории, во многой схожей в сюжетной схеме с незамысловатыми сериалами для старушек (негодяй-жертва-гудбой), то другие найдут на страницах пособие по политэкономии, причем круг вопросов широкий: от экономики периода феодальной раздробленности до антикризисного управления. Такое примирение вкусов под одним переплетом не может не вызывать симпатии – вот и бестселлер.

Они обязательно друг друга найдут, нарожают красивых детей и будут жить мафусаилов век.

Флэшмоб 2011. Благодарю Вас, veronika_i .