Skamandr прочитал

Как известно со времени путешествий некоего английского судового врача, всякие проекты зачастую легко обращаются в прожекты. Что блестяще подтверждается современностью в различных ипостасях, так красиво и внушительно и звучит слово «проект», грех не воспользоваться. Не обошло сие поветрие и книжные полки, где среди вполне очевидных прожектеров иногда случаются и вполне себе проекты. И, пожалуй, г-н Акунин будет одним из самых удачливых в плане их сотворения. Может прошлое переводчика с японского сказывается, некое вполне восточное чувство соразмерности действительного и ожидаемого, но куда чаще ему удается удержаться по сю сторону «проекта», не впадая в прожекторство.
Вот и в данном случае, «проект» издательства «Захаров», переступивший страницы книжки с экранов ЖЖ, практически беспроигрышный. Нередактированные рассказы людей о своих бабушках, дедушках, мамах, о семейных историях, преломленных в бурном горниле двадцатого века. Без каких-либо изысков, помимо фотографий, прямой сигнал к эмоциям, простым, человеческим. Что называется, попробуй покритикуй. Вот и не буду, так, пару мыслей если только вслух. Что пишут у нас о родственниках чаще всего женщины, намного как куда чаще. И пишут, соответственно, о женщинах тоже. Впрочем, как повелось со времен тургеневских девушек и Николая Алексеевича с его «коня на скаку остановит» может оно и верно выходит. Другое уже серьезнее. Срез читателей дневника Акунина это далеко не полная выборка по стране. Она куда как больше и многообразнее, страна-то. Впрочем, это не в упрек вовсе. Скорее вечное сожаление малого о большом, о большем. Не вникал по какому принципу (где-то было заявлено, что без отбора) выбирали, но как-то же надобно из множества присланных текстов отобрать те, что вошли в книжку, их определенно меньше будет, но в какой-то момент возникло изрядное ощущение их взаимной похожести. С одной стороны, это и логично, и понятно, общего должно быть много так или иначе, но с другой было ощущение некоего перебора, односторонности что ли. И наконец, основной вопрос – что это было? Все-таки к художественной литературе никак не отнести, откровенно говоря, даже от собранного в ЖЖ ожидал большего по языку и стилю, хотя бы большего разнообразия, быть может к публицистике?
Наверное, в целом проект получился, и хорошо, что не знаменем очередным, которых последнее время махает перед глазами со всех сторон все больше и больше, а скорее камерным. Что и правильно исключительно, когда говорится об отдельных людях, прошедших свои, не героические, а вполне обыденные жизненные пути. Как там говорится-то про народ, не помнящий своей истории? Так и человек без корней тоже не самое завидное явление.

Бальзак. Оноре де. Практически человек и пароход, обеспечивший себе бессмертие – теплоходы, увы, иногда идут ко дну или списываются – одним только понятием женского возраста своего имени. Замахнувшийся на причудливое отражение французской тяги к энциклопедичности – «Человеческую комедию». Которую по нынешним временам грандиознее, пожалуй, прочитать, нежели наново написать, впрочем подобная попытка обречена на провал вторичности. Бальзак же уже был. В священные годы первой половины девятнадцатого века, когда литература становилась профессией, призванием. Хотя у Дюма-отца имели место быть какие-то темные истории про «негров», но на нашего героя тень подобной сомнительной славы не падала, несмотря на всю объемность замысла. И объяснение, пожалуй, на поверхности: стиль «Блеска и нищеты» многословен, излишен, нимало не заражен вирусом лаконичности, автор заявляя, что «сейчас кратко изложит то-то и се-то» играючи размахивается на несколько страниц, справедливо – за это надо полагать платят – полагая, что чем больше, тем лучше. Главное удержать читательское внимание, не оказаться скучным и занудным, ибо тогда комедия обратится в настоящий фарс: сотню произведений, целую библиотеку, которые никто не будет читать. Читают ли Бальзака? Или это только одно из классических имен, вошедших в классическое образование тем самым определением женщины «за тридцать», то ли зловещей, то ли трагикомической фигурой Гобсека и еще несколькими опять же классическими в силу своей романтической архитипичности образами? Для меня, скажем, теперь Люсьен Шардон определенно сольется, как брат - почти близнец, с Жюльеном Сорелем, героем насквозь французским, отличным как от «души прямо геттингенской», так и от носителей жизнестойкого онегинского сплина.
Бальзак стремясь к заявленной цели, описанию всего и вся, обязан был реалистичным, но очень многие образы оказываются вполне себе романтизированными в своих крайностях: если уж каторжник, то это сочетание силы Жана Вальжана и изворотливости Калиостро, если куртизанка, то ангельская красота, помноженная на экстатический нрав первых христиан. Подобное смешение очевидно работает на увлекательность чтения. Дальше же автора будем критиковать: за создание образов ужасных коридоров эпитетом «ужасный», за стремление к излишней яркости слова – название тому примером. Пожалуй к содержанию «Отверженные» или «Парижские тайны» подошли бы куда больше. Про куртизанок вообще тема, как сказали бы ныне, слабо раскрыта, если только не заподозрить дьявольскую иронию у Бальзака, ибо по формальным признакам кружащий одну за одной хорошенькие женские головки в обмен на вполне себе материальное месье Люсьен оказывается вполне себе основным «куртизаном». Впрочем, такой вариант прочтения заголовка, наверное, дань испорченности нашего времени. Сплетения сюжета тоже зачастую отдают излишней авантюрностью для романа нравов, в котором все-таки ожидает больше типического, нежели случайного. Резюмируя, следует признать, что Бальзака и сейчас вполне стоит читать, как ради картины нравов, которую старается отобразить доподлинно, так и ради знакомства со стоящей литературой, стоящей среди своего времени и пространства на классической полке библиотеки.

Книга приглушенных до бесцветности местных пустошей тонов. История, в которой украденная леска растягивается в судопроизводство длиною в жизнь. Остров, на котором каждый достаточно свободен, чтобы принимать свою судьбу такой, каковой ее положили Один, Христос и его наместники, а также властители-датчане. Можно только смеяться в лицо этой судьбе, никаких слез. Колокол, что больше не зазвонит. Отзовется только его молчание. Старые кусочки кожи, столь бесполезные, что даже куртку заштопать не подходят. Древние руны на них. Руны, которые важнее ныне живущих в полусказочном мире саг и скальдов, гнилого зерна и датской монополии на торговлю. Солнце Исландии, что не греет, а только испепеляет. Пруд, где топят блудодеек. Альтинг, способный рассмотреть жалобу знатного господина на собственную супругу по вышеуказанному вопросу и принять единственно правильное решение, которое затем можно оспорить в Копенгагене, у ненавистных датчан, ведь превыше всего справедливость. Чума, что унесет слишком многих, но не остановит медленно, но верно давящее колес законности. Ни одного слова о любви вслух. Ни одной выпущенной на волю при читателях страсти. История о том, что человек всегда – в богатстве и бедности, верности и предательстве, в суде или без оного – остается человеком, поющем римы о Понтусе всегда и везде. Так быть может этот неведомый Понтус важнее тех, что определяет наши судьбы? Говорят, вход в ад находится в Исландии, это вулкан Гекла. Что ж, на достоверное изображение Люциферова царства Лакснесс не сподобился, зато родное его преддверье получилось. Вообще, это роман о любви. О том, какой она бывает разной. Только об этом не говорят там, где больше не звонит колокол.

Человеку всегда интересны крайности. Будь то географические: лежит где-то на краю карты обитаемого Старого Света Исландия, уж не это ли неведомая и недостижимая Ультима Туле древних? Или характерные: решил, что буду самостоятельным, так буду, и никакими коровами, смертями и даже демонами Бъяртура с его пустоши вы не сдвинете. И, наконец, стилистические: быть может, чтобы не начал сочинять исландец, даже традиционный европейский роман без внутренних рифм и кеннингов и даже с вполне современным тому временем антуражем – электричество, автомобили, банки, проценты, кооперативы, мировая война – все равно выходит сага.
И ждешь, боишься, что выйдет сейчас чудовище, прямолинейное и героическое, эдакий идеальный (снова крайность) персонаж, не то Рахметов, не то Штольц в обличье исландского крестьянина, победно осваивающего целину, и выходит на самом деле чудовище, да только не фигура абстрактная, но человек. Самостоятельный. Дальше некуда. Плоть от плоти земли здешней, едва способной прокормить неприхотливых овец, и в вечной битве с которой все против злосчастного – властьпридержащие, демон Колумкилли, погода, чувства человеческие и само время. Неуступчивый, как древний викинг, сродни тем, что открыли некогда Америку, чтобы уезжали затем туда мечтающие о дальних странах, о неведомом, дети, упертый, как великан, прикованный к своей земле и к овцам своим.
Но довольно эпичности, благо автор вполне успешно сочетает ее и с иронией и с тем, что по традиции можно окрестить «энциклопедией исландской жизни»: тут читателю предлагается и удивительно скудный рацион, от которого не то, что случайно попавшую в руки овцу растерзаешь, но и демоном взвыть захочется; встретятся критические споры о высокой литературе – как следует сочинять стихи? – у ведущих постоянный бой за существование аборигенов; останется совершенно непонятной история грехопадения, ибо что такое яблоко? Наконец – привет глобализации – окажется весьма прибыльной для местной экономики – мировая война. Ну а то, что перед выборами обещают одно, а затем выходит третье – нам ли с вами не знать, с чего бы в Исландии было бы по-другому?
И вот достигли некогда люди острова Туле, виноват, Исландии, тысячу лет бьются с демонами разных мастей и видов, а потом и пресловутая самостоятельность – мечта недостижимая, тоже очередным Колумкилли обернется, ведь жизнь штука не только суровая, но еще и насмешливая зачастую, так что же делать? Впрочем, за ценителя древних саг волноваться не стоит, он свой маленький эпический путь прошагает честно и до конца.
Интересна разная расстановка акцентов в близких тематически романах Гамсуна и Лакснесса: даже в названиях один упирается в землю, другой говорит про людей. А люди так везде люди, эка невидаль!

Если доступная в широких электронных источниках биография нобелевского полулауреата Эйвинда Юнсона не обманывает, то тот старался «компенсировать недостаток образования чтением», много читал древних классиков, включая греческих. Затем испытал на себе влияние Джойса, Пруста и еще много кого. После чего сам начал писать романы, причем с неплохой скоростью – примерно по штуке в год. Швеция страна небольшая, наверное, подобная производительность может быть продиктована и вполне материальными причинами. Уже признанным романистом, автором тетралогии про паренька, вырастающего в «несгибаемого лидера рабочей забастовки» (насколько подобной формулировке обязаны советскому взгляду на культуру неизвестно, однако, показательно, что на русский язык многотомник переводиться не изволил), Юнсон берет и замахивается на святое, древнегреческое, пишет роман, что в изводе на английский будет назван ни много, ни мало – секундочку, английский язык уже 20 лет как знает вполне современного Улисса – следующим образом: «Возвращение на Итаку Одиссея, пересказанное на современный лад».
Ключевое слово – пересказ. Скрупулезно, с редкостным терпением и вниманием к едва брошенным Гомером деталям, человек двадцатого века именно, что пересказывает Одиссею. Ни на йоту не изменяя событийного, только акценты меняя, адаптируя, объясняя то, что было очевидно современникам Гомера, снимая весь ореол магического, приземляя божественное на грешную землю, и попутно разбавляя картиной внутреннего мира главного героя, куда ж без этого в современном ладу? Еще он очень любит заглавные буквы, вероятно, обороты подобные «Все Еще Ожидающей» добавляют современного антуража. Еще хлебом не корми, дай что-нибудь перечислить или посчитать. Например, сколько тонн хлеба съедает орава женихов, исходя из того, что их сто и жрут они в гостях у Пенелопы едва ли не каждый день, за исключением тех периодов времени, когда многие из них отправляются по своим островам и весям состричь с собственных овечек и козочек еще немножко шерсти. Еще он очень любит объяснять, что дело было давно, и рассказчику на самом деле неведомо, как оно было, поэтому все числа скорее всего преувеличены. Еще… Но хватит, надеюсь, вы уже поняли, что он изрядно зануден в своей попытке переписывания «Одиссеи».
Не сказать, что все совсем безнадежно, даже скорее наоборот: смелость возвращения к веку героев, обратная переносу Джойса и помноженная на занудство, дают не самую ужасную беллетризированную картинку. Забавный штрих: если островитянин переносит действие на родной остров, то полуостровитянин пытается придать дополнительную глубину каноническому возвращению другого островитянина. Последний в результате может представить целую галерею своих портретов, литературных и не только, первый со своим Улиссом стал классикой, а вот над Юнсоном бессмертные славно пошутили, распяв его роман между суетным и вечным. Жаль, что не хватило ему безумства замысла? полета фантазии? самоиронии? дабы претворить собственную скрупулезность в ее крайнюю степень, замахнувшись на лавры Пьера Менара, автора «Дон Кихота». Что ж, каждому свое, Одиссеево Одиссею, Юнсоново Юнсону, а Менарово Менару.
О Зевес, что же тогда мне за подобные описательства?

Странные люди писатели, а драматурги еще страннее. Что есть проза, как не попытка лишенных поэтического голоса (но не слуха), воздвигнуть «памятник нерукотворный»? Придать твердую словесную форму теням, призракам, чувствам, времени. Отразить на обманчиво хрупкой бумаге еще более обманчиво прочное – действительность. Что же тогда такое – отступление, блуждание, другая тропинка? – попытка удержаться на ребре между двумя одинаково призрачными гранями: театральной и наших «общих снов». Пожалуй, дар драматурга сродни мастерству канатоходца, когда каждый неосторожный шаг рискует оказаться последним. Тем больше смелости должно быть у тех, кто разрывает привычные геометрические фигуры в напрасном желании объединить призраков на сцене и в зале.
Стриндберг смел. Недаром вошел в историю, как предтеча новых, называемых сложными словами, направлений. Но идущие вперед чаще ошибаются, вместо Индии обнаруживают Америку, не замечая подмены, а в области владений муз полезно остаться незрячим, дабы видеть лишь истинное. Быть может, в силу этих двух причин возникло ощущение, что канатоходцу не удалось обойтись без весьма чувствительных падений. И самое яркое из замеченных – предисловие к «Фрекен Жюли», тот самый случай одноглазого циклопа, способного видеть ох, как далеко, да не увидеть Ничего перед глазами или даже в собственной душе. Наверное, история «падения» на сцене было смела и в силу этого свежа в те времена, но вот уже «Пляски смерти» и «Соната призраков» (стоит отметить, что из, видимо, популярного местного мифа, один (С.) делает удачную деталь пьесы, а другая (некто Майгулль) затем сотворит тяжеловесный, бессмысленный талмуд) оказываются далеко не только эмоциональным взрывом, но и претензией на вечность, в которой воздвигаются памятники. Но гипертрофированность показываемых характеров – словно под микроскопом! – достигает гармонии тогда, когда на сцену спускается дочь Индры в «Игре снов». Что в человеках выглядит гротескно, для фигур-символов оказывается вполне естественно.
Несомненная авторская удача – вот где смелость пригодилась – создание образа близкого к Христу, но в женском обличье, не ведущего за собой, но пытающегося найти себя среди людей, свое место в этом странно-престранном мире, где за загадочной закрытой дверью скрывается… Но стоп, пусть скрывается и дальше. Удается автору и драматический фон, на котором не солирует, а оттеняет который идеальная фигура, возможная только лишь на сцене, как идеальный газ существует только в теории. Впрочем, если «реальность это общие сны», то что же тогда драматургия? Уже удача - предложить один из бесконечного числа ответов:

Поэт. По-моему, я все это уже видел...
Дочь. По-моему, я тоже.
Поэт. Может, мне это приснилось?
Дочь. Или ты это сочинил?
Поэт. Или сочинил.
Дочь. Тогда ты знаешь, что такое поэзия.
Поэт. Тогда я знаю, что такое сон.
Дочь. По-моему, мы произносили эти слова где-то в другом месте.
Поэт. Значит, скоро ты сможешь определить, что такое действительность!
Дочь. Или сон!
Поэт. Или поэзия!

Зачин вступительной статьи настраивает на иронический лад: «у Клауса Манна было трудное детство: он был сыном гения». Затем бурная юность в казалось бы обновленной Германии, эмиграция, война, служба в американской армии, и самоубийство в Каннах – где искать легкость? А главное зачем? Скорее интересно, что, как и почему сумел сделать в литературе «сын гения». Какой надо обладать уверенностью в себе и здоровой наглостью, дабы не побояться выйти на то самое поле, где столь высоко оценен собственный отец? Журналист, драматург, писатель, словно «и жить торопиться, и чувствовать спешит», без сомнений Клаус Манн входит в мир литературы. Быть может потому, что это его родной дом?
И снова уверенность на грани «само» - замах на großer Dichter Гете, на Фауста, на зловещую, хоть и ироничную, фигуру Мефистофеля (отца опередил, «Доктор Фаустус» появился только через десяток лет). Результат – произведение скорее не художественное (может еще и в переводе дело, но о литературных достоинствах сказать по сути нечего), а публицистическое, не роман, а памфлет, зеркало, отражающее искривленное пространство третьего рейха. Автор не отстраненный наблюдатель, он на страницах книги, где искренне любящими братскими глазами показывает родную сестру и столь же искренне обрушивает гнев на тех, кого бы в одной большой стране, которой, к слову, тоже досталось – за деспотизм, окрестили «попутчиками». Спохватывается только в конце, да скорее иронизирует, уже сама ремарка показательно очевидна: «Все персонажи этой книги представляют собой типы, а не портреты».
Немудрено, что добропорядочные бюргеры не позволяли печатать «Мефисто» в ФРГ вплоть до 80-ых годов минувшего века. Но современному читателю вовсе не столь важна историческая достоверность, сколь интересна атмосфера растворения человека в государственной машине, превращения его из существа, способного думать и чувствовать, в исправно снующий по строго заданным канавкам винтик. Еще стоит отметить, что оценка того времени по самым свежим следам, казалось бы во многом эмоциональная и субъективная, проходит проверку временем, значит уже тогда все было понятно, не спишешь на то, что «большое видится на расстоянии», тем страшнее выбор Хендрика Хефгена, талантливого актера, чьей лучшей ролью оказывается Мефистофель.
На его образ Манн не жалеет красок, здесь в самом прямом действии и классическая формула «женщина-актриса больше, чем женщина, а мужчина-актер меньше, чем мужчина», и профессиональная смерть – «дух сомнения» оказывается неспособным к главной роли «сомнения» - Гамлету. А отношения со «смуглой леди» Хефгена настолько гротескны, что начинаешь понимать тех самых добропорядочных бюргеров: меньше знаешь, крепче спишь. При этом у автора обнаруживается поразительное чувство детали, как смалывает бездушный механизм все отличное от себя самого: исчезают инакомыслящие, но еще раньше наивно верившие в него – где, как не в Германии, работать хрестоматийной фразе Бисмарка про революции (перевороты тоже подойдут) и пользующихся их плодами? Карикатурны власть имущие, карикатурен и «единственная личность на весь мир», величайший мастер слова Мардер – тем более убогим остается мир, где властвует Мефисто.
Остается только один вопрос – черт на месте, где же Фауст? Способный воскликнуть «остановись мгновение, ты ужасно! Сейчас в роман тебя я заточу». Вот она, авторская роль, только не попытка добраться до сути явлений, а представить портрет одного из них.

Давным-давно, среди прочих незнакомых имен попало на слух и зацепилось – то ли приятным русскому уху звучанием романского, то ли упрямым не нахождением даже в электронном виде – вот это: Клаудио Магрис. Как обычно бывает, один раз услышал, второй, третий, информации прибывает, некое предвкушение составляется или, наоборот, вычеркивается из поля зрения. Тут же возник загадочный вакуум, вроде как писатель есть, но где-то там, далеко, в своей Италии, джойсовском Триесте, и премии обласканный не последними, и известный по европейской мерке, а вот у нас нет, не переводится практически и все тут. Что с одной стороны быть может показательно, а с другой вовсе нет – чай, не бестселлеры печет, а с итальянского, похоже, не так много, а скорее даже мало у нас и переводят.
Посему наконец вооружившись тонюсеньким томиком едва ли не единственного существующего для злосчастных своей ограниченностью русским читателей романа Магриса, напугавшись дополнительным словом переводчика, спевшего едва ли не все возможные штампы-дифирамбы в адрес автора интеллектуальной прозы, добрался до давно искомого.
Нехорошо, конечно, на основе одного лишь текста выводы делать – но, повторюсь, больше ничего не находится – посему, придется запротоколировать впечатление от «Другого моря», тем паче что оно, пожалуй, что довольно неоднозначное. Странное ощущение, что при всей объемности языка – море обязывает – и априори выигрышной темы одной человеческой жизни в ее сплетении с другими, яркими, разными на фоне меняющихся эпох и формаций, где только море и может оставаться неизменным, кто-то (автор ли, герой ли, переводчик ли, а может, и скорее всего, сам читатель) куда-то слишком торопился. Будто уже в первой половине книжки все основное высказано. И от этого выливается другое море совсем не в широкую книжную степь, а в отдельные лужицы: в красивость языка, в очередную вариацию образа интеллигента, что по-европейски интеллектуалом зовется, от мира отрешенного с некоей философской и ностальгирующей попутно базой, в слишком широком количестве имен, не желающих становиться характерами, а лишь свиту играющих, в повисании каких-то ниточек, возможно, интуитивно понятных в некоем контексте, да не шибко внятных без оного.
И ложится спокойными волнами «Другое море» на то побережье европейской литературы, где сплетал, неподалеку даже географически, кружева слов Павич, сходятся языки и мифы у много-много-много кого – даже одна история Борхеса всплыла в пересказе некоего гаучо – в тихой, внутренней бухточке, наверное даже очертаниями напоминающими Триестский залив. А вот вопрос ее мелководности можно оставить до следующих переводов Магриса на «великий и могучий».

Забавная абсурдность современности: читатель, пытающейся критиковать критику, написанную писателем о русской литературе. И бессмысленно оправдываться: тяжесть греха налицо. Но, изрядно набравшись наглости, все же рискну – книга своей полемичностью и яркостью взгляда поневоле вызывает желание не просто отложить ее в сторону, но рассуждать вслед – вступить на шаткие мостки, ведущие обратно от критики к ее непосредственному предмету, литературе.
Но что такое есть литература? Вопрос по сути своей не менее бесконечный, нежели Вавилонская библиотека. Тем интереснее всякое приближение, любая попытка даже не ответа на него, но хотя бы обобщения, скажем, по одной жанровой линии, времени или пространству, как элементу отражения языка, ведь «в начале было слово», без которого в силу очевидных причин литература просто невозможна.
Но только «судьи кто»? «Кого же слушать мне?» Достаточно углубиться в сеть и можно утонуть в похвальбах «писателям» с соседнего двора и, наоборот, захлебнуться в изничтожении казалось бы признанных авторитетов. Кстати, неплохо бы не забывать самому не уподобляться хрестоматийной моське. Постепенно сформировался такой критерий: оценить сложную систему может только не менее сложная, и если слушать (не внимать с открытым ртом, как откровению, конечно) тех, кто сами умеет «глаголом жечь сердца людей», то во всяком случае получится логичное продолжение извечного диалога читателя с писателем, а скорее всего и мнение будет узнано куда более ценное, чем просто кого-то мимо по улице пробегавшего, вместо чего уж лучше самому первоисточники читать.
Подобный подход логичен еще и потому, что литература, чем дальше, тем очевиднее развивается по спирали, – больше просто некуда – и чтобы стать Набоковым, Джойсом или Маркесом необходимо знать и понимать предшественников, и ежели человек сумел еще чуть-чуть да раскрутить веретено художественного текста, то определенно он не лишен и критического дара.
Но это все по сути присказка, и дабы уж совсем испорченным Бояном не растечься «мыслию по древу», вернемся наконец к «Лекциям». И тут перво-наперво надо сразу расставить акцент: «Лекции» не цельная книга, а изданные уже после смерти Набокова по сути черновики к его курсу русской литературы для американских студентов. Думаю, не будет большой ошибкой представить объем подобного курса в часах на основе собственного студенческого опыта, а заодно и вспомнить всеми столь любимое преподавание литературы в школах (как счастливо избежавший подобного на уровне высшего образования не могу судить о его уровне, хотя отзывы подобные школьным – отбили напрочь желание читать – встречаются зело часто), чтобы представить, сколько материала можно уместить в подобный курс и как при сем увлечь студентов темой. Вспомнить свойственный юношеский максимализм и неприятие готовых преподносимых ценностей и сделать вывод, что, скорее всего, наиболее популярным после подобного курса оказался раскритикованный Достоевский. В целом же, мне бы хотелось оказаться слушателем подобного курса, индивидуального в плане зрения художника, лишенного ставших банальными в силу своей традиционности представлений, заставляющего раскрываться, казалось бы, привычное российскому читателю с совсем иных сторон. Тем паче, что по сути дается срез самого высокого уровня, шедевров, на которых только и стоит ориентироваться, и это тоже вероятно верно, ибо чему можно научиться на посредственностях?
Вот, пожалуй, один из ключей к пониманию набоковского отношения к теме:
«В своих лекциях я обычно смотрю на литературу под единственным интересным мне углом, то есть как на явление мирового искусства и проявление личного таланта».
Ведь попытаться смотреть неким обобщенным взглядом будет то же самое, что шарить вслепую – одному будет ближе черное, другому белое, а в среднем – никакое.
Конечно, прямой перенос текста набоковских лекций на русский язык (не забываем, мало того, что перед нами конспекты, так еще и в переводе) несет в себе определенную опасность: неподготовленный читатель – определенно не стоит браться за эту книгу, пока не сформировано собственное отношение к литературе, пока не появилось желание перейти и к критике, как к иным возможным и интересным для читателя точкам зрения на сей предмет, пока, банально, не читаны все упомянутые в «Лекциях» авторы – скорее будет только сбит с толку.
Но вот анализ слабостей и сильных сторон пера Толстого, Гоголя, Чехова, Тургенева не просто оригинален, а определенно имеет право на жизнь, ведь те же принципы отражены и в творчестве самого Набокова. Причем, он вполне может вызвать неудержимый виток желания перечитывать. Кстати, пожалуй, если у Вас не возникает желание иногда снова открыть для себя этих авторов, ведь черпать из сокровищницы их творений можно бесконечно, то и «Лекции» будут излишни.
При этом Набоков по-набоковски меток и верен в деталях, оттенках, да и суждениях, можно не соглашаться с его точкой зрения, но цельность его представления очевидна. «За вычетом одного средневекового шедевра русская проза удивительно ладно уместилась в круглой амфоре прошлого столетия», эх, спросить бы только, это он о «Слове»?
И, наконец, категоричность суждений. Она, на мой взгляд, здесь вполне к месту. Ходить вокруг да около, рассказывая, что одни считают Пушкина «солнцем русской поэзии», другие «нашим всем», а третьи ругают за что-нибудь там, приводить кому чем и почему Достоевский предпочтительнее Толстого и наоборот – было бы как раз ошибочным в подобных условиях. Есть совершенно замечательная статья у Льва Толстого, в которой тот в пух и прах изничтожает некоего Шекспира, да только для человека знакомого с творчеством последнего она скорее возможность проверки, за что мы так любим и ценим Вильяма нашего. Так и в случае Набоков vs Достоевский (это самое яркое и очевидное, что не воспринимается, хотя можно еще придираться, что и Горького слишком занизил и еще много к чему). При этом подобное не отрицает сказанного выше про ценность критики писателей писателями: только больший вес имеют положительные оценки, в отрицании всегда возможна доля субъективного – ну не нравишься ты мне, что делать. Только разве в творчестве Владимир Владимировича не преломляются и не развиваются темы и элементы произведений Федор Михайловича? Не все так просто, и гений (или талант, дар такого уровня), как и литература вовсе не должны, и даже не могут быть простыми и понятными.
А то, что в «Лекциях» видна сильная индивидуальность восприятия, как раз дает картину авторского курса, а уж дальше, как говорится, думайте сами. Ведь в конечном счете задача «Лекций» не представить совокупность готовых клише, а помочь в становлении читателя:
«Чуткий, заслуживающий восхищения читатель отождествляет себя не с девушкой или юношей в книге, а с тем, кто задумал и сочинил ее. Настоящий читатель не ищет сведений о России в русском романе, понимая, что Россия Толстого или Чехова — это не усредненная историческая Россия, но особый мир, созданный воображением гения. Настоящий читатель не интересуется большими идеями: его интересуют частности. Ему нравится книга не потому, что она помогает ему обрести «связь с обществом» (если прибегнуть к чудовищному штампу критиков прогрессивной школы), а потому, что он впитывает и воспринимает каждую деталь текста, восхищается тем, чем хотел поразить его автор, сияет от изумительных образов, созданных сочинителем, магом, кудесником, художником. Воистину лучший герой, которого создает великий художник — это его читатель».

Хрестоматийнейший оборот, навязший на зубах: «Слово о полку Игореве» памятник древнерусской литературы. Оно, конечно, и так тоже, но почему только памятник и тем паче почему только древнерусской?
Зачнем издалека, с одного аргентинца, некогда определившего – то ли в шутку, то ли всерьез, но даже если и в шутку, то как известно, в каждой шутке только доля шутки – все возможные литературные истории в четыре основные линии. Про взаимосвязанные поиск и возвращение даже и говорить не стоит: «испить шеломом Дона» чем не образ Грааля? Горностаем, гоголем возвращаться затем к Донцу малому, к матери городов русских с повинной головою, конечно, тоже ипостась вечной одиссеи.
Чуть сложнее будет с осадой города, рать творится в чистом поле, на заднем плане берут уже половцы Римов, зато отбивается от кочевников Путивль, в котором, а не в стольном Игоревом граде, плачет Ярославна. Но, наверное, не в формальности соответствия дело, и раз ассоциативный ряд уводит, например, известного своим «панмонголизмом» Вл. Соловьева под стены Трои:
«Пускай Пергам давно во прахе,
Пусть мирно дремлет тихий Дон:
Всё тот же ропот Андромахи,
И над Путивлем тот же стон».
И пусть не Андромаха, другая первой приходит на ум, но в широком смысле военного противостояния, эпического по времени, «Слово» исключить никак не удается. Более того, как произведение авторское и своего времени, оно обрушивает на неподготовленного читателя такие ряды Святославовов, Изяслававов, Мстиславов, Всеславов и иже с ними, что немудрено, наверное, и уснуть где-нибудь в середине свитка.
Да только точность и достоверность именная (много князей княжило в ту годину, да каждый в уделе своем), яркость метко обрисованных характеров – «буй туръ Всеволодъ», что «забывъ чти и живота, и града Чрънигова отня злата стола, и своя милыя хоти, красныя Глѣбовны, свычая и обычая» весь уходит в неравную рать с погаными – вполне ощутимая и по карте география, переходящая в живые поэтические образы Донца, бескрайней, бездорожной степи, изначально отмеченного затмением неудачей похода – это ли не литература в самом что ни на есть высоком смысле слова? Ой ли, так и хочется подписаться под словами солнца русской поэзии, да не в обоснование уже многажды доказанной и очевидной подлинности (хотя, чуть отступая назад ремаркой к Борхесу, если даже и предположить возможность мистификации, то до чего ж гениальной с таким объемом изучения под микроскопом, с сотнями переводов на многоязычие наше нынешнее вавилонское, будет) «Слова», но «Кто из наших писателей в 18 веке мог иметь на то довольно таланта? Карамзин? но Карамзин не поэт. Державин? но Державин не знал и русского языка, не только языка «Песни о полку Игореве». Прочие не имели все вместе столько поэзии, сколько находится оной в плаче Ярославны, в описании битвы и бегства».
А кто вообще имел? Пожалуй, от мифического Бояна до самого Пушкина и дальше-дальше, к нашим скептическим спешащим временам имен наберется много если на пальцы обеих рук. И недаром убегает ряд параллелей и ассоциаций и к Гомеру, и к скандинавским сагам, и к уже авторским «Роландам» и «Артурам», причем последнего играючи побивая соколом лаконичности своей. Нет в «Слове» не то, что лишнего и избыточного – всякое отступление работает на общее впечатление – но даже и слова неточного. Это не наскоро слепленный скетч на тему историческую «Понизовой вольницы», с коей кино на Руси пошло, это повесть-поэма-сказание, которое куда скорее оценит читателя, нежели имеет смысл обратное: говорить, так чтобы слушали и старались услышать, через восемь столетий многим ли дано?
Замыкая тему сюжетов литературных, разом наличествующих в столь кратком по объему произведении, вернемся к последнему – самоубийству бога. Богов в «Слове» много – и древний славянский пантеон (что своим непротивлением насилию свержения кумиров разве не самоубийствовался?), и новая вера, Христова (кстати, в мультфильме советском 72-ого года образ поверженного Игоря очень напоминает христианских мучеников), а сравнения князей в походе с четырьмя солнцами и их ставит в один ряд пусть не полубогов, но героев сродни Прометею, ведь ведают на что идут. А еще как хороши темные места «Слова», дозволяющие разницу толкований, кто тот неуловимый Див – птица, демон, дух? О чем он плачет? Быть может, по-цветаевски:
«На заре — наимедленнейшая кровь,
На заре — наиявственнейшая тишь.
Дух от плоти косной берет развод,
Птица клетке костной дает развод.

Око зрит — невидимейшую даль,
Сердце зрит — невидимейшую связь.
Ухо пьет — неслыханнейшую молвь.
Над разбитым Игорем плачет Див…»

Вероятно, бродило в то время взамен былым призракам нечто по Европе, общее, в одновременно едином, но лоскутном культурном пространстве, бродило, да и забродило в руках родившегося в Болгарии, сначала заговорившего на ладино, затем на английском, но пишущего на немецком – магия не столько Германии, сколько Австрии и Вены? – писателя, пытавшегося «схватить столетие за горло», явлением вынесенным в заглавие романа, хотя, пожалуй, с не меньшим успехом можно его заменить и на французский вариант, и на английский, коли уж переводы породили три разных варианта, но различных ли, нет, скорее просто позволяющих чуть иной ракурс взгляда на «Ослепление».
Ассоциации крючочками, напоминающими монологи сгущенных до осязаемости призраков романа, цепляются и за лужинскую тему, и за разнообразнейший лексикон Терезы-людоедки, и принципом от противного разворачивают вспять Улисса и романы взросления Гессе. Еще более очевидно приходящие на ум имена не упоминает в ряду с Канетти только ленивый, а я вот как раз ленив.
Все логично и понятно: из ничего нечто возникнуть не может, и время, как и пространство находит свое отражение в литературе, а задумавший едва ли не только на пороге взрослой жизни цикл из восьми романов, а-ля Бальзак, «Человеческую комедию заблуждений», а в итоге оставшийся в истории автором по сути одного романа и труда, характеристику которого обычно дать затрудняются, мол, где-то на стыке искусства и науки, Канетти определенно нашел бы свое место на полках Кина, если бы тот из синолога обратился бы в культуролога, социолога или литературного критика, на худой конец, просто в читателя.
Но вернемся к нашим баранам, виноват, фигурам, призракам, схемам. Да, наверное, они могут сначала раздражать, даже злить, но пространство романное имеет свои законы, и привычные человеческие оценки на уровне эмоций к «Ослеплению» это зачем? Вовсе ни к чему. Здесь характеры разъяты на отдельные векторы до идеальных в своей завершенности черт, и дальше только либо что-то есть, но уже так есть, что дальше некуда, либо чего-то совсем нет, совсем-совсем. И вот этого, того чего нет, у каждого куда как больше чем того, что есть. Посему не найдется здесь ни одного диалога взаимного понимания, ни одного монолога, собирающего мир в голове, и – о, ужас! – для отображения подобного замечательно пригодился современный моносложный, рубленный пунктуацией стиль.
Развитие характеров? То, чего нет, не развивается. Пути-дороги? Либо недостижимые, либо закольцованные в антиодиссею. Чего еще здесь нет совершенно, ни на йоту, так это сентиментальности. Странно, но и циничным роман не назовешь, скорее беспристрастной картиной. Так какую же нишу – в многообразии литературном своего времени и это уже много – нашел для себя писатель, через полвека после первой, едва замеченной публикации «Ослепления», заслуживший Нобелевскую премию? Страшной, всеобъемлющей слепоты, в которой вместо человеков обнаруживаются лишь скалящиеся друг на друга похожие, но отталкивающиеся черепа без мира в себе и вокруг себя.

Какая прелестная лакмусовая бумажка. Остается только самая малость, понять для чего именно. Читателей весенне-летних книжек, которые по определению захлебываются в герметически холодном мире Бувиля, пробирающем до самых костей? Жителей замкнутого буржуазно-вещевого мирка, огороженного проверенной временем и освященной традицией портретной галереей? Стремящихся прочесть всемирную библиотеку в строгой последовательности от А до Я, дабы упоряденностью подменить все остальное? Ой ли, и откуда в человеке это стремление разъять все до простых, удобоваримых формул, расставить по полочкам и затем иногда, под настроение, изящно вкушать жидкий бульончик в целях легкого пищеварения мозга?
Можно выстроить собственную музейную последовательность, от Чайльд-Гарольда через Онегина, Печорина к герою «Записок из подполья» и «Голода» Гамсуна, выделив единое в многообразии, да еще и с временными трендами, в которых Рокантен окажется вовсе не случайной игрой слов, а достаточным и необходимым порождением той самой культуры, что «ничего и никого не спасает, да и не оправдывает», но только критически отражает.
Или подкрасться с технической стороны, некогда услышанного спорного постулата, что лишь «несколько тысяч людей понимают, что такое дифференцирование, и лишь сотни - интегрирование». Поэтому и куда чаще встречаются, хотя все равно редко-редко, что писатели, что читатели с даром расчленения действительности до взывающей к тошноте капельки крови, собрать кровеносную систему обратно, да еще и в «живом мертвеце» - кто вызывал столько же холода в галерейке-то? Если только Печорин, и тот на романтическом флере уезжал совсем в иные холмы – это как минимум литература. А что там с точки зрения философии, оставим на «в лучшем случае, после пятидесяти».

Любите ли Вы Льва Толстого, как люблю его я? И раз уж кстати повод пришелся порассуждать о нашем несовершенном и необъективном представлении о творчестве и его образующих, а у меня имеется извращенная привычка даже понятие «любовь» мимо разума или что там заместо него не проносить, то начать стоит как раз с достоинств книги Басинского.
Ибо надо признать, что удивила приятно. Хотя обычно наши литературные премии скорее пугают и поражают своим выбором, но в этот раз при всем явном попадании в дату, куда важнее, что получилась книжка не популяризаторская – дескать, смотрите какой был Толстой человечище, или еще того лучше бы пошло по нынешним временам, самодур и семейный тиран. И не оправдательно-осуждательная, что художнику, мол, позволено все, или, наоборот, давайте судить будем по мерке обывателя и засудим сразу же и с удовольствием превеликим.
Понятно, что мы со свечкой не стояли, и даже ежели прочесть все дневники Льва Николаевича и Софьи Андреевны, а также их переписку, а также переписку с Чертковым, дневники и воспоминания детей, то получится картина определенная, да не истинная. От субъективизма никуда не уйдешь, каждый и по себе судит, и более того, насколько полностью подробно все описано, тоже вопрос. Посему можно взять прочтение Басинского, как одну из возможных точек зрения на жизненную мозаику Толстых, тем паче, что работа определенно проделана немалая и весьма аккуратная, что тоже немало важно.
Еще одним плюсом «Ухода» стоит назвать легкость повествовательную, но при этом не сбивающуюся на упрощения и одномерные прочтения. Всякий человек – человек, и коли страстями обуреваем, то тут мало не покажется, если копнуть хоть чуть выше поверхностного формального ярлыковешания.
Наверное, можно прочесть, что Толстой тот еще изверг и негодяй, да и попутно флюгер, но это больше скажет о читателе самом, который, видать, встал сразу на рельсы и все жизнь едет по ним и не понимает как это – из колеи выбиться можно, нельзя же, непорядок будет. Про семейную жизнь вообще со стороны говорить, кто там кому что испортил, кому труднее было и все такое, это надобно сразу идти к гуингнгмам, там вот все выверено и четко, что да как, люди же, увы, а может и к счастию скорее, существа более эмоциональные и непредсказуемые, а отрицать, что хотели как лучше и многое получилось в данном случае навряд ли выйдет – 48 лет вместе, 13 детей, огромная совместная переписка, в чем-то даже совместное творчество и т.д. и т.п. И наверняка роль жены в таком Толстом, какого мы знаем, значительна тоже, а то, что на этом свете будет легко, разве кому-то обещали заранее?
Философские искания Толстого, попытка отказаться от собственности, противостояние с церковью – опять-таки вопросов возникает много, и это хорошо. Даже в наше, казалось бы относительно более свободное для разности мнений время сложно представить фигуру подобного масштаба, способную так дискутировать о самых истоках организации социума. И совершенно не суть, насколько кто прав, здесь нет ни правых, ни виноватых, но то, что Толстой честен и искренен в выборе своих путей, ибо куда как проще было продолжать скажем стезю романную, полагаю, что бесспорно.
И то, что ему куда как легче порвать с церковью, институтом по сути внешним, хотя формально отвечающим за внутреннее, нежели с семьей, из которой он хоть и уходит, да не совсем или даже совсем не уходит, весьма показательно.
Наверное, попытка построить «рай» яснополянский (сама идея тоже творческая весьма, и пожалуй куда как сложнее нежели любой роман книжный, хотя и не столь показательно очевидна) и ее исход тоже своего рода извечная игра судьбы, когда «человек предполагает, а бог располагает», да и вся история Льва Николаевича история страстей в том числе, и как и всякого человека без заблуждений наверняка не обходится, и наверняка многое он и сам видел, и понимал, быть может, задним числом, а быть может и сразу, но ведь далеко не все в наших силах бывает.
Что еще у Басинского получилось, это одновременно и картина человека, и богатыря, титана, причем последняя ипостась была хорошо видна и современникам, что довольно редкий случай сам по себе, не говоря уже о прохождении «духовного переворота». Хотя наверное парадоксальную мысль скажу, но человек ищущий не может не меняться так или иначе, да только подобные изменения заложены уже в нем самом, скорее это открытие себя, и значит Толстой по сути всегда един, и в страстях своих, и в ранних произведениях и романах, и в поздних, и в попытке объяснить миру, что зло злом не переборешь, не искоренишь, только увеличишь. Пожалуй, что в «Бегстве» удался как раз единый образ писателя-мыслителя, при всем выделении отдельных периодов жизни, они представлены как эволюция как раз, что само по себе уже большая удача.

Нет повести печальнее на свете -
давным-давно изрек один поэт -
чем повесть о Ромео и Джульетте,
а вот истории печальней в мире нет,
чем жизнь Изольды и Тристана,
что прожили в разлуке столько лет
и чьи сердца незаживающая рана
и удивительный страдания ответ
на выбор, что важней - любовь иль честь?
Что выше: слава, слово?
Известная давно далеких времен весть,
переложенье ново
и кажется случайным и простым.
Мечтать! И станет может быть иным...

Тема исключительно интересная - писатели, либо ушедшие из литературы, либо вообще не создавшие законченных произведений, фактов и имен собрано много, интересного в общем среди этого тоже предостаточно, особых повторений нет, хотя количество отсылок к Кафке, Борхесу и компании несколько зашкаливает, в общем, все хорошо с собранным материалом, но дальше то что? Какое-то весьма унылое повествование от лица очередного подобного писателя, тоже отсылающего своим образом в глубины мировой литературы... Выводы? Ну так себе выводы, тоже с бесконечным цитированием огромного количества маститых имен... Вот и выходит, что даже относительно литературы, которой Нет, выходит обыкновенный такой рассказ с кучей упоминаний предшественников, некая такая историческая справка, комментарии к книге, которой Нет, и которая явно заслуживает более высокой оценки, нежели эти самые комментарии, хотя фактов интересных много и имен названо предостаточно для дальнейшего чтения, за что конечно спасибо автору. Да вот только написать отзыв, которого Нет, он меня своей книгой не убедил...

И показалось мне при чтении сего творения господина Перумова, что пора завязывать читать фэнтези, но потом вдруг подумалось, а может пора завязывать читать именно такое фэнтези, после чего захотелось поискать ответ на вопрос, какое же такое? "Алиедора" - продолжение "Терна", вторая книга из цикла Семи Зверей, в общем налицо заявка, ибо мне неведомо говорилось ли о том, сколько всего книг нас ожидает, на длинный-длинный фэнтези-сериал, что уже само по себе не есть хорошо, вон Колесо Времени теперь продолжает крутиться уже вовсе без Джордана, так что от таких длиннот создается впечатление только, что у авторов не хватает фантазии писать разное, а денег хочется, вот и толчется вода в ступе... При этом настораживает время между выходами первой и второй книжек (в итоге "Терн" давно забыт), чего там так долго писалось то: не до того уже автору, то ли еще что? Если бы хорошо вышло, так только всегда пожалуйста, но для написания обычного фэнтези, собравшего в себя с миру по нитке идейки, да находки - столько времени явно не надобно. Или слог какой-нибудь особый, красивости какие-нибудь? Нетушки, после того, как коней заменили на чешуйчатый гайто и вдруг возник образ "на белом коне" я вообще понимать отказываюсь все эти деветы, шерстистиков и иже с ними. Начал переименовывать, так и фразеологизмы с поговорками тоже будь добр сочиняй заново...
Насколько я помню Перумов ратовал за то, чтобы фэнтези было ради фэнтези, корил Толкина за идеалогическую направленность его трилогии, и с этим можно было бы согласиться хотя бы частично, если бы в результате фэнтези получалось действительно фэнтезийным... Но тут-то просто тихий ужас какой-то: ходячие армии мертвецов, феодальная раздробленность, магия, машины сражающиеся, какие-то варвары, еще какие-то еще более тайные всему остальному миру силы, плюс где-то гномы, сидхи и прочие, прочие, прочие... Кого забыли, да похоже никого, даже аналог хоббитов промелькнет. На чем держится весь этот хаос в "Алиедоре"? На героине, однако, но, извините, все эти герои, отмеченные тем-то и этим-то, каким-нибудь Высшим Знаком Силы или скажем Дыханием Самой Большой Лягушки в Болоте, как бы повежливее выразиться, несколько достали. Не оригинально вовсе... Где фэнтези то, где полет фантазии, где хоть какая-нибудь красивая придумка? Все воюют против всех - вот новость тоже, это же реализм тогда называется, а не фэнтези... Да ладно в общем, я на самом деле не такой уж прихотливый читатель, ежели история увлекает (а приключения должны быть увлекательны по определению), так могу легко за пару дней проглотить, пусть и в голове ничего не останется. Но нет, "Алиедора" оказалась для меня еще и одной из самых скучных книг в жанре, мучилось по главке, да еще и засыпалось в середине...
Зарекался я некогда книжки читать, которые в метро рекламируют, и видимо правильно, хорошее его же рекламировать видимо не выгодно. Вот как длинно вышло, видимо сам на себя зол за чтение такое. И задумалось тут, может зря я на Лукьяненко нападал, у него вон сколько разных миров прорисовано, все-таки авторская фантазия чувствуется, в "Алиедоре" же этого вовсе нет...

Какой должна быть фантастика? Почему собственно требования к ней должны отличаться от всей прочей литературы, за исключением единственного жанрового - наличия того самого фантастического? Которое "Чужаком" до сих пор выдерживается несмотря на то, что минуло уже почти полвека с момента появления, то есть он фантастичен и сейчас, что уже само по себе немало. Зачинается все вполне тоже в духе приключенческом и американском, достаточно простенько, живенько да незатейливо, вполне по законам жанра, вплоть до наличия честного журналиста, копающегося до самой-самой истинной правды, затворника-профессора-миллионера в одном лице, ну и без красавицы-медсестры-сующей-нос-не-в-свое-дело тут вовсе никак не обойтись, и так далее, и тому подобное. Но потом вдруг развитие действа замедляется едва ли не до критических значений...
Ожидание... Читателю определенно оставляется время для грокинга (за сие понятие хочется сказать отдельное спасибо). По сути ритм самой книги задается темпом событий в ней происходящих. Попутно излагаются взгляды Джубала на искусство, на веру, религии, на что-то там еще... И вырисовывается вдруг довольно-таки цельная картинка мира, в котором уже и Марс то в общем то уже и не причем (хотя кто его знает, что там в итоге надумают про нас злосчастных тамошние Старшие), зато на старушке грешной Земле вопросов оказывается весьма множество... И формула "ты есть Бог, я есть Бог" уводит куда-то в район тех птиц, что есть Симург, и дело даже не в том, в чем прав автор, в чем не прав, важно, что довольно простыми изобразительными средствами, легко перевернув с ног на голову привычное, он дает шанс задуматься читателю. Может как раз такой и должна быть фантастика?

Даже не знаю почему, но узнаваемый притчевый стиль Голдинга при всей своей цельности и красоте в силу совершенности оставляет даже не равнодушным, нет, конечно, но воспринимается что ли в первую очередь как-то холодно-отстраненно (какой и кажется сама стилистика), головой. В "Шпиле" мне привиделась одержимость ложной (и без сего эпитета теряется вся смысловая, да и эмоциональная составляющая) идеей. И это даже не вопрос дискуссии, а скорее просто индивидуальность восприятия наверное. Тем и хороша пожалуй должна быть хорошая книга, что ее можно прочесть по разному. А при всем своеобразии Голдинга и каком-то внутреннем разладе возникающем при его чтении у меня все равно через какое-то время вдруг снова оказывается в руках его творения...

С одной стороны, литературные опыты, основанные на мифах и легендах, всегда интересны, но с другой, существует опасность, что получится слишком слабо, недостойно первоисточника, или авторов унесет куда-нибудь в дебри собственных фантазий (что бывает куда страшнее и ужаснее любых легенд древности), не взирая на в общем-то достаточно строгую структуру мифа. Мифы о Геракле одни из самых известных, полагаю даже, что независтимо от количества подвигов, посему в данном случае важно еще и правильно умело нанизать каждое событие на новую нить сюжета. И вот за то, как это вышло у Олди, хочется просто сказать большое спасибо! Довольно-таки плоский образ супергероя, упрямо преследуемого Герой, становится человеком со всеми вытекающими из этого последствиями. Да, геройских замашек у него не отнять, но это перестает быть главным, куда интереснее то, как в заданной мифом ситуации - рождения героя - он растет и мужает. Становятся людьми и вообще просто едва ли не имена из мифов - Алкмена и Амфитрион, причем по глубине создания характеров это уже вовсе и не фэнтези, и не фантастика, получается очень крепкий качественный реалистический мир, просто вот в условиях века древнегреческих героев. И человокоподобные боги, питающиеся верой в них людей, тоже приобретают характерную многомерность, не так прост и прямолинеен Арес, не только хитер лукавый Гермес, вот только Дионис все пьет и пьет - что тоже понятно, навряд ли беспробудное пьянство будет способствовать развитию сложности характера... Но и это еще не все, из темы героя-человека, сына бога, последнего сына верховного бога меденно вырастает тема человека и бога, человека-бога, человека против бога, тема которая всегда будет без ответов и решений или вернее с решениями для каждого своими. А за пантеон прошедших в книге имен собственных еще отдельное спасибо: тут и аргонавты отметились, и Тезей, Персеиды вообще всюду, и Нестор, и Приам уже появились в ожидании последней великой битвы века героев... И опять нет никаких противоречий в авторской трактовке: все сплетено в единый узор - и будущее Трои, и закат века героев - Мойрам на зависть...

Откуда на меня свалилось знание, да еще и преображенное в желание прочесть, об Амосе Озе, аки писателе? Есть подозрение, что где-то встретилось сие имя в неких списках чуть ли не лучших современных писателей. Да и израильских писателей что-то особо и не припоминается, посему надо закрывать пробелы географические, название видимо тоже приглянулось, посему вот и прочиталось... Бывает, что новый автор чем-то удивляет сразу или постепенно вчитываясь в книгу откроывается что-то интересное, оригинальное, в данном случае ничего подобного не припоминается. Пишет мужчина от лица женщины, так сам же вот Цвейга и упоминает, вот еще Иерусалим, какие-то его кварталы, улицы, но тоже то ли описательности не хватает (возможно про город то как раз лучше, чтобы не глазами женщины рассказывал), то ли просто все города похожи друг на друга... И Израиль в общем-то не так уж отличается от СССР-России, везде люди, везде человеки, везде они чего-то да хотят, чего-то да делают... В русской аннотации вынесена хрестоматийная фраза про похожесть счастливых семей. Что-то в книге такое мелькает, ненавязчиво, почти на заднем плане про то, что есть счастье для каждого из героев. Прописанность, проникновенность во внутренний мир героини конечно впечатляет, но не мне судить насколько оно верно и возможно...

Однажды мне посчастливилось пару недель походить в американскую старшую государственную школу, вспоминается вот, как так и не удалось с моим корявым английским (впрочем корявостью своей он чем-то даже был ближе к американскому), что значит списывать, и как заблудившись (здание по нашим меркам больше напоминало институтское размером) попали на какую-то черную лестницу, наткнулись на целующуюся парочку и человек у которого с английским как раз было все в порядке приветствовал их громким "Извините!" Поразило конечно расписание, которое было не еженедельным, а ежедневным, ибо зачем людям лишнее? Шесть предметов, один из которых - физкультура, другой - синекура навроде русского. И тесты, тесты, тесты... А скажем количество пропущенных каждым уроков и сколько из них по болезни довелось уже и в России посчитать, как и процент качества и прочую зело полезную статистику. А добровольно-принудительные экскурсии или выстраивание всей школы по линейке к приезду высокого начальства, которое забыло уведомить, что его планы изменились. Ходовое название родного общеобразовательного учереждения, не самого худшего между прочим, "сумасшедший дом". И прочее, прочее, прочее... Как в этой рутине, бумажной суете, перенаселенности классов не потеряться учителю? Признаться для меня это загадка. Наверное должно быть действительно призванием на всю жизнь и никак иначе.
У Кауфман получилось с одной стороны и про американскую школу, множество характерных черт, а с другой и про школу вообще. Тем и замечательно вышло. Могу только присоединиться ко всем отзывам, что учителям читать стоит. Думаю и родителям не помешает, а уж про то, что стоит читать ученикам пускают решают учителя, дабы прочитанное помогало двигаться "вверх по лестнице".

Можно много вспомнить весьма понятных, очевидных и уже даже банальных истин относительно денег, больших денег, да только как и все подобные истины они существуют как-то сами по себе, а мир в целом тоже сам по себе. Примерно, как идеальный газ есть нечто в природе несуществующее. И наверное каждому приходится так или иначе для себя решать, быть может даже неосознанно, подспудно, в какой мере осуществлять свой выбор между идеальным и реальным. Как привести в согласие свой внутренний мир, чтобы каждый потенциальный вопрос не ставил неразрешимых противоречий?
Герою Воннегута было труднее, чем многим. Одно дело, когда у тебя особо ничего и нет, другое, когда привыкаешь иметь все с детства. Деньги ведь чаще портят людей, вот еще одна банальная фраза, никуда от них не денешься. Но Элиот Розуотер находит в себе силу искать свое место в этом мире, свою оценку соответствия между духовным и материальным, свое отношение к людям. Книги Воннегута полезны уже хотя бы тем, что дают возможность сделать небольшую остановку в нашем быстротекущем времени, задуматься. А если выводы у всех будут разные, но свои, то тем только лучше...

Бывают такие периоды времени, когда происходит совпадение исторического фона и больших ожиданий от будущего, что порождает фантастику в чем-то наивную, даже немного детскую (хотя это наверное кажется из-за того, сколько воды утекло с тех пор) в чем-то вероятно несколько излишне политизированную, да только при всем при этом остающуюся именно фантастикой, попыткой заглянуть в будущее, без лишнего морализаторства, скепсиса и прочей свойственной зачастую литераторам пресыщенности то ли от жизни, то ли от самих себя. Возможно и такой подход имеет право на существования, да только беляевский мне больше по душе: фантастика все-таки должна быть не только научной или еще какой-нибудь там, но и мечтой. В которой "властелин мира", кстати он родом из Германии, сможет сам понять, что не во власти счастье и смысл жизни, достижения науки не будут служить в первую очередь военным целям, да и люди видимо в целом будут просто другими. Почему и как такое может произойти? Да кто его знает, это же все-таки фантастика! В чем-то угадавшая будущее засилье массового внушения, возможность связаться с любым человеком на земном шаре посредством радиоволн, да и еще наверняка можно найти аналогий, было бы желание. Впечатлила и запомнилась своей детской верой во всемогущество человека сцена охоты на львов без оружия.

С одной стороны все просто: жизнь да смерть, да люди между ними, с другой - надо же поместить все это на иной уровень реальности, погрузить в неспешный словесный лес, один из самых самобытных в литературном пространстве планеты, с его бесконечными абзацами, текущими словно вода - когда просто невозможно перескочить со строчки на строчку, ведь тут же утонешь - при этом автор направляет читателя по еле заметным на первый взгляд тропкам, но вовсе не ведет, не подсовывает готовые мысли, оставляя, да пожалуй даже создавая необходимость для собственных рассуждений. И ведь вроде не такая уж длинная книжка, а ничто не забыто - обратная сторона медали и политики, и бизнеса, и человеческого отношения к смерти показаны, и что называется, говоря языком школьных сочинений, раскрыты. С концовкой можно соглашаться, можно нет, как и со всей книгой, но завершенность романа при незавершенности самой темы, которая уходит по спирали куда-то вдаль времени? пространства? - что может быть идеальнее в вопросе жизни и смерти?

Редкая книга заставляет меня едва не проехать свою остановку метро, впрочем раз все-таки не проехал, значит до идеала чуть не дотянуло) Но ведь все равно чертовски хорошо, а чем хорошо даже толком и не объяснишь, может этим и хорошо? Есть что-то от магического реализма, когда фантастическое не вторгается в этот мир, а буднично и спокойно в нем существует, и образы, которые в другом контексте вызвали бы отторжение и зевоту, здесь жизненны и на своем месте. А еще легкость, вкусность языка, изящество сплетения отдельных тем, когда все кажется совершенно ясным и понятным и это ежели только говорить по форме. А еще здесь рассказывается о невозможности невозможного, о поисках бессмертия, об одиночестве, о любви, о той странной игре, что зачастую творит с нами жизнь, и о многом другом. И рассказывается емко, доступно, точно. Так что вышло для меня даже несколько неожиданное и от того только более приятное, открытие нового писателя. Хотя не отметить, что от концовки осталось некое впечатление смазанности, резкого сворачивания ритма книги, не могу. Зато есть надежда, что другие произведения Липскерова смогут только повысить сию планку...