Scary_Owlet прочитала

Добротная книга Остин - без лишней приторности и нравоучительная тонко.
Но всё же в поклонницы слишком взрослой и жизненно мудрой леди Джейн записывать меня не стоит.

Автор - бесконечно переключающий радиостанции водитель, перебрасывающий пассажира от мелодии к мелодии, от ритма к ритму; грубо вырывающий из потока слов и звуков едва пообвыкшееся сознание. Постепенно и к этому бесцеремонному извлечению можно привыкнуть, почуяв в том своеобразную прелесть.
Ведь всё же лучшее, что есть в этой книге - те самые разрозненные отрывки, а никак не линия "Читателей", сюжетная канва. Эта часть книги меня, скажем прямо, дичайше раздражала.
Называй героев идиотскими именами, думай, что знаешь всё лучше всех, исторгай пафосные спичи, но какого чёрта постоянно обращаться ко мне на "ты"?
Арр.

Как быстро
О, это слишком так, как может быть
Быстро мелькающие слайды, кадры видеоролика, голоса.
Это не я, но память её - моя память, вот так; эти мелькающие вспышки - точно такие, как мои собственные воспоминания.
Будто нет текста: "я" книжное - оно же моё "я".
Мой мир. Мой холод. Моё сумасшествие.
Всё то же самое, хотя совсем не такое.
Я не могу понять, что общего между нами. Да, ещё одна французская психопатка.

Только так и может быть, пусть не бывает
Эта книга - один только вдох; и выдох, мучительный, бесконечный, словно беззвучный крик.

Нет.
Местами это стильно и мило, но слишком "в лучших традициях".
Без огонька: можно, можно было бы наворотить и покруче, отвестственно вам заявляю. Конец - никакой. Оборотную сторону едва дочитала.
"Интеллектуализм" прямо скажем, неброский. Отсылки и аллюзии на уровне начальной школы.
И да: иллюстрации в соответствующей стилистике плюс три-четыре "судьбоносных" тестика не делают книгу компьютерной игрой.
Game over.

Вот и меня захватила настоящая..гм.. "холмсиада", развернувшаяся нынешней зимой в широких кругах. Сериалы, фильмы всех, так сказать, фасонов и размеров вызвали неудержимое желание ознакомиться со своим первоисточником.
Что ж, эти книги, по-моему, действительно хороши именно как основа: на их канве можно наплести любых драм, их можно засунуть в любые декорации, только бы суть оставалась хоть сколько-нибудь неизменной.
Рассказы и романы, пожалуй, сильно проигрывают фильмам: они однобоки, ГГ слишком положительны, изложение кратко и сухо, либо переполнено нагнетающими эффектами и аффектами.
Мда. Но я подсела.

Как вам сказать: и забавно, и печально.
Мне сложно воспринимать таких людей, больше того - они меня бесят - но к героям книги я уже через несколько глав испытывала симпатию.
Это какой-то очень другой, не мой, наверное, мир - хотя вроде бы совершенно обычный. Я с таким не сталкивалась давно, вне книг - и подавно.
Речь, быт, герои - что же мне это напомнило?
Пожалуй, Марка Твена: со значительной поправкой на полвека.

Да, и главный шок: на протяжении всего повествования пайсано (пасаны?..) галлонами хлещут вино. Я, наивная, думала, что галлон - это где-то около литра. Ну да, около. 4.546 литра.
По галлону в одно рыло каждый вечер - каково?

Англичанам оно, может, и "убийственно смешно" (см. отзыв Evening Standard) а мне так - только убийственно.
Они улетают, а мы остаёмся, корявые, никчемные, непонятые на всех языках международного общения; и можем лишь смеяться.

Странно, что, вспоминая своё январское чтиво, я совершенно забыла эту книгу, тоже мучительно начинаемую несколько раз, пыточную-попыточную, такую непонятно-чужую, за несколько часов наедине ставшую для меня родной.
Лолитхен!
Шурх автошин, выстрел, всплеск, рыдание.
Чуть больше, чем близость, чуть меньше, чем игра.
И непереносимая изысканность языка. Проза-танец.
В этом-то танце и сродняешься до последней черты с героем, начиная дышать его воздухом; героя ли? героини? Или всей книги: потому что, не знаю как, она слилась в моей памяти - так и стоит перед глазами - в одно золотистое облако, похожее на райские ворота и на атомный гриб.

Говорю я о турах и ангелах, о тайне прочных пигментов, о предсказании в сонете, о спасении в искусстве. И это - единственное бессмертие, которое мы можем с тобой разделить, моя Лолита.

Запутанный лабиринт - эта книга, но пройти его оказалось не так уж трудно.
Книга играет с читателем, экшн перемежается пространными и изысканными рассуждениями, описаниями, беседами.
Она ощущается как тепло, как шерсть и пергамент, камень и дерево.Эффект присутствия в средневековом симулякре. Загадочно, но факт.

И да: вы догадываетесь, как единственно можно читать книгу о книгах, бумажных книгах, о рукописях, манусткриптах и библиотеках? То-то же.

О, пусть герой ищет в липких и душных песках что угодно; но пусть же меня это не касается.

Никакие изысканные символы и философские глубины не застят в моих глазах невыносимой сюжетной канвы и зримой, ощутимой мерзости песочного мира.
Это то, что затягивает и засасывает. Это - поганый муравейник, отвратительное людское копошение.
Когда ты унижен и людьми, и природой, и нет предела безысходности - ты смиряешься, и это страшнее всего.

Я не знаю, что сказать об этой книге.
Она о политике, само собой, но больше - о людях. О том, почему они, о том, как. Откуда бы автору знать, что чувствовали и чувствуют все они? Но он знает. Я думаю, знает - хотя бы отчасти.

Если я напьюсь, то буду много говорить об этой книге, бессвязно, конечно. Возможно - плакать. А больше ничего, пока ничего сказать не могу.

Она такая английская, держите меня, я умру от няшности.
Джентльмены, преисполненные неподражаемого достоинства, строго хэппи-эндовые приключения и циничный юморок.
Обожаемо.

Это столь же гениально, сколь и тяжело.
Когда-то не так давно я говорила, что жизнь часто похожа на зал ожидания. Чем этот зал унылей, тем исступленней ждешь - непонятно чего.
В самой безысходной монотонности, в самом поганом дерьме иногда таится самая горячая надежда: ведь если устал жить, то только ждать тебе и остается.
Как хорошо, что в жизни я в силах ещё расцепить этот замкнутый круг.
И есть кто-то, кому, через самые серые сумерки, кричать:
Не трогай меня! Не спрашивай ничего! Не говори ничего! Останься со мной!

Только не относитесь серьёзно.
О, брызгающие слюной: "Каак можно такое писать?!"
Вот так и можно, так же, как можно писать унылую блевотину и высокопарную заумь, так же, как можно писать чистое и изысканно-красивое.
Тут всё - одна загадка; игра.
Игра в литературу, в жизнь, в смерть.
Игра в игру, быть может.
Неописуемо.

"Калигула".
Разрушительная, великолепная власть бессмысленной мечты, праздник экзистенциального ужаса.
Я всегда любила пьесы, но давно не одна не ложилась на моё собственное так хорошо.
Протест против всего на свете, разрушение, саморазрушение, разрыв шаблона. Такие слова как нельзя лучше подходят "старому зануде Камю".

И даже не хочется исчерпать всю сразу, не хочется понимать однозначно, не хочется - приблизительно.
Слишком здесь много. Перечитывать, однозначно перечитывать.

Это невыносимо, гадко: чувствовать себя никчемным жуком всю жизнь, пока жучье не вылезет на поверхность и не придёт конец.

Кафка - тяжелый гений, с кошмарным языком: и погрешить бы на переводчика, но он тут явно не при чём. Даже самые коротенькие притчи читаешь по несколько раз, пока поймёшь.
Если разгребешь словесный завал, то увидишь драгоценность с тысячью граней. Но грести тяжко, и с меня довольно чёрных бриллиантов Кафки - пока что.

Это гениально, как всё простое: очередь неизвестно за чем, словно целая жизнь.
Это не пьеса, не повесть и не рассказ: скорей, звукозапись. Голоса, смолкшие десятилетия назад, шум неузнаваемых ныне улиц... В эту книгу действительно вслушиваешься: нескончаемый звуковой поток затягивает и не выпускает до конца.
И видишь, вслушиваясь: всё до малейшей детальки, каждого, кто говорит, всё, о чём говорится.
Нелепое, жалкое и трогательное необъяснимо.

Эту книгу стоит читать именно тогда, когда ещё не кажется, что всё знаешь о жизни.
Когда ещё хочется, чтобы тебе объяснили что-то, когда хочется понять других и себя, видеть со всех сторон.

Пожалуй, в простой глубокомысленности Кундеры есть что-то ванильное.
Эта книга - из тех, которые закономерно растаскивают на цитатки: не чрезмерно умна и восхитительно человечна.
И коротка: легко простить любой недостаток всему, что быстротечно.
Легко.

Это искусственное с первого взгляда становится постепенно самой жизнью, и из крайностей прорастает обычное человеческое.
Я не могу объяснить этого. Бывает так, что в жизни сменяют друг друга события, проходят дни, годы; но общий их абрис, зыбкий словесный призрак, всплывающий в мыслях человека о себе самом - остается неизменным.

Картины, похожие на сны, смена теней, голосов.
Бред о жизни, который проносится перед глазами - в самом конце, когда самой жизни уже не осталось.