Raziel прочитал

Мошкаре, что рождается на рассвете и умирает с заходом солнца не дано постигнуть значение слова "ночь".

"Мадрапур" - бескровная баталия человеческих различий: происхождений, мировоззрений, социальных статусов, представлений о морали, профессиональных привычек, жизненных укладов и прочая, прочая… Индивидуальное фехтование на словесных рапирах, где даже молчание может быть засчитано за очко, и общие сечи с последующим изгнанием баламутящих ил в и без того отравленном колодце. В ход идет все (и ничто не укроется от острого взора рассказчика): слова, жесты, взгляды, позы, запахи, смех, слезы, голосовые модуляции и углы наклона головы, многоступенчатые тактические схемы и небрежно брошенные в спину реплики, отправляющие в нокаут. Непродолжительные союзы и неожиданные альянсы, любовные коллизии и утраты всех мастей, заставляющие срывать последние покровы в вынужденном танце морального стриптиза. Здесь даже самая безобидная овечка, лишь изредка восклицающая "my dear!" и "she’s the limit!", зорко бдит куриным глазом и знает, с какого конца браться за томагавк. И все это разворачивается среди бескрайнего моря облаков на высоте 11000 метров в салоне первого класса, где кресла расположены кругом на манер сеанса групповой психотерапии, где вчерашние грешники возносят молитвы красным лампочкам, а слово "земля" произносится с сакральным придыханием.

Однако голоса пассажиров тем тише, чем явственней ощущается незримое присутствие смерти: за занавеской galley, в хриплом дыхании соседа, в непроглядной тьме за стеклами иллюминаторов и арктическом холоде за дверью с надписью "выход". Ведь "оттого, что вы избегаете думать о смерти, смерть не перестанет думать о вас". При всей своей непохожести, при всех различиях они напоминают рой мошкары, судорожно бьющейся в окно, не зная толком ни зачем, ни что их ждет по ту сторону стекла. Пятнадцать пассажиров и одна стюардесса самолета, летящего чартерным рейсом из Парижа в Мадрапур. Или не в Мадрапур? Или не летящего? Или не самолета? Или?..

Прикидывающаяся поначалу детективом история, наглядно иллюстрирующая высказывание своего автора: «Ярлыки ровным счетом ничего не говорят о человеке, только о том, как остальные его классифицируют». Пятнадцатилетний Кристофер находит в соседском дворе убитую собаку и решает во что бы то ни стало вычислить убийцу. Необычность ситуации в том, что у Кристофера ярко выраженные симптомы, схожие с аутизмом, и, будучи рассказчиком, он предлагает читателю посмотреть на мир своими глазами. Довольно быстро выясняется, что под ярлыком «ущербный» кроется очень незаурядная личность с высоким интеллектом, широким кругозором, блестящими математическими способностями и склонностью размышлять на такие темы как жизнь и смерть, черные дыры, уникальность абстрактного мышления, логическое обоснование отсутствия рая и т.п. Его любимый цвет – красный, любимый литературный персонаж – Шерлок Холмс, любимая тема – миссия Аполлон, а любимый сон – о том, что все люди на планете умерли. Расследование загадочного ночного убийства собаки приводит Кристофера к самому большому потрясению в его жизни и заставляет предпринять немыслимые шаги…

Сам Марк Хэддон предостерегает читателей от буквального восприятия его романа как некой «библии аутизма», говоря о том, что не описывал в ней никакой конкретной болезни. Более того, поскольку многие страстно уверовали в то, что Хэддон – какой-то Моисей клинической психологии, перед которым расступились мутные воды этого заболевания, автору пришлось особенно подчеркнуть, что об аутизме и синдроме Аспергера он имеет довольно смутные представления, почерпнутые из немногочисленных источников. В каком-то смысле это радует. Дело здесь даже не в том, что история Кристофера довольно печальна и, наверно, типична; по большому счету, в чем-то можно понять каждого из главных действующих лиц этой книги. И не в трудностях социализации подростка, вынужденного, помимо прочего, жить с ярлыком. Кристофер отнюдь не выглядит несчастным, а на окрики «спецшкола» не обращает внимания, мудро полагая, что «палки и камни могут переломать тебе кости, а слова — нет». Пожалуй, самое интересное и неоднозначное в этой книге, и одновременно трагичное в образе рассказчика – это высокая степень эгоцентризма, свойственная Аспергеру. Обладая высоким интеллектом, Кристофер не просто испытывает трудности с пониманием эмоционального контекста межчеловеческого общения, ему попросту нет никакого дела до остальных людей.

Я очень удивился, прочитав в одной из рецензий...

«Замок Отранто», первопроходец жанра готического романа, у современного читателя вряд ли вызовет те же чувства, что вызывал во времена своей первой публикации. Сложно поверить, что все это писалось на полном серьезе без всякой наклонности к сатире, и что люди в самом деле когда-то пускали слезу (причем отнюдь не умиления) над трагедией Манфреда и боялись ложиться спать, опасаясь, что портрет на стене вот-вот печально вздохнет, а то и вовсе выйдет из рамы и отправится совершить моцион. Явление скелета отшельника во власянице, долгое время считавшееся непревзойденной сценой ужаса, сегодня едва ли напугает ребенка. И страшно подумать, что случилось бы с Вальтером Скоттом (кстати говоря, написавшим очень интересую рецку на «Замок Отранто» с рассказом об авторе и размышлениями о сверхъестественном в современной Скотту литературе), называвшим сюжет этой повести «необыкновенно увлекательным», дорвись он до индийского кино…

А между тем, написано все это совершенно феерическим языком, низкий поклон Владимиру Шору за потрясающий перевод. Невозможно читать без улыбки, как князь Манфред и отец Джером с замысловатой велеречивостью, сдобренной регулярными заверениями в обоюдной благонамеренности и религиозной сообразности действий, вешают друг другу на уши макароны «Макфа». Практически все персонажи этой книги благонравны и добродетельны, но если некоторые просто благонравны и добродетельны, то у большинства все это в терминальной стадии. Благонравие переполняет их до краев, выпирает из-под одежды, хлещет с уст бурным потоком, не говоря уже о навязчивом желании всех женских персонажей немедленно уйти в монастырь и провести остаток дней в каких-нибудь молитвах, хоть за «мужа и повелителя», хоть за успех деловых переговоров. Даже «свирепый тиран» Манфред нет-нет, да и расчувствуется при виде чужого благородства. Сцену, в которой Матильда и Изабелла пытаются поделить Теодора, даже автор окрестил не иначе как «борьбой великодуший», а по мне так это просто смертельная битва великодуший в режиме берсерка. Но даже их переплевывает Иполлита с ее поистине запредельной добродетельной щепетильностью. При таком раскладе сложно поверить, что все это не закончится всеобщим счастьем и радостью, осененными улыбкой святого Николая с небес, но роман все же готический, так что родовое проклятие без боя не сдастся. В общем, конечно, все это уже не производит задуманного автором впечатления, но широкая улыбка и чисто вербальное удовольствие от высокого штиля обеспечены.

Замечательная подростковая антиутопия о том, что не в технологии погибель человечества, а в умах людей, и что если у тебя в руках молоток (а в данном случае - нож, книга так и называется «The Knife of Never Letting Go»), не следует любую проблему принимать за гвоздь. Получилась гремучая смесь «Таинственного леса» Шьямалана и «Гостьи из будущего», причем написанная удивительно хорошо. Даже странно, что в наше время, когда любому графоману достаточно полистать подростковые блоги, чтобы завтра стать новой иконой adult fiction, настрочив очередной бестселлер о большой и чистой любви к хорошо сохранившемуся трупу, Патрик Несс и правда постарался. На первый взгляд ничего особенного оригинального, натуральное хозяйство на фоне пасторальных пейзажей с туманной научно-фантастической предысторией, которую можно вовсе не принимать в расчет. Однако с первых же страниц на читателя обрушивается Шум – ни на секунду не затихающий поток мыслей людей и животных (пес Манчи неподражаем!), в котором практически невозможно что-то утаить. Шум становится краеугольным сюжетообразующим элементом, настолько же интересным для читателя, насколько сложным для автора. А ведь Шум – это только часть проблемы главного героя, неожиданно узнающего, что все его знания об окружающем мире – ложь, а правду придется долго искать, и дорога не будет устлана розами.

Сюжет книги ни на секунду не провисает, каждая из небольших глав заканчивается клиффхэнгером, заставляющим переворачивать страницу и приниматься за новую. Здесь нет затяжных многостраничных рефлексий с зубным налетом высокого трагизма, нет переливаний из пустого в порожнее с многократным обсасыванием одних и тех же мыслей. И в то же время, это не просто увлекательный экшн с интригой-луковицей, раскрывающейся слой за слоем, здесь есть место и классической этико-моральной начинке, изящно закрученной вокруг ножа, и теме взросления, которое редко бывает простым. Есть место и смерти, и горю, и непоправимым ошибкам, и неутолимым сожалениям. Герой постоянно сталкивается с проблемой выбора, и выбор этот порой приходится делать между чудовищным и немыслимым. И не ждите, что герои Патрика Несса вылезут из сюжетного болота в белоснежных фраках, что все как-нибудь образуется само собой, и им не придется произносить «авада кедавра». Если это и «сказка», то, как минимум, братьев Гримм. Однако, как сказал один из персонажей, мы все падем, вопрос в том, сможем ли мы после этого подняться?

Затянутая тугой петлей на шее читателя постмодернистская литания то ли эскапизму, то ли шизофрении, а вернее всего – и тому, и другому. Где-то до середины все шло прекрасно, но в какой-то момент начало проступать и накапливаться раздражение от зыбкости и неопределенности не столько окружающей героя реальности, сколько его собственного характера. На протяжении всего романа Питер Синклер постоянно тонет в зыбучих песках собственной инфантильности, неуверенности, непоследовательности и противоречивости и как Мюнгхаузен пытается вытащить себя за волосы, но без особого успеха. Единственная константа в его жизни – острая и неутолимая потребность собирать чемодан и уходить от женщин, причем обязательно с перспективой возвращения. Возможность уйти, как и память, должна быть непрерывной, а потому герой придумывает себе вторую женщину, чтобы было от кого уходить, возвращаясь к первой, и наоборот. Так и курсирует на круизном лайнере от одной к другой, каждый раз в религиозном экстазе потрясая рукописью и возвещая, что уж сейчас-то пелена спала с очей его, он познал дзен, и теперь все обязательно будет хорошо… Однако быстро выясняется, что и пелена вроде бы спала, да не совсем, и дзен вроде бы познан, но повторенье - мать ученья.

В какой-то момент последствия его действий ложатся на плечи неподъемным бременем, и тут, как говорится, назвался груздем – полезай в кузов. Однако лезть в кузов Питеру совершенно не хочется, он предпочитает отправиться на Архипелаг, где все окружающее меняет полярность, где никчемность превращается в избранность, недостатки одних сменяются достоинствами других, а смерть можно обмануть, пройдя процедуру атаназии. При этом как нельзя кстати память пациента стирается и может быть вылеплена заново по той самой сомнительной рукописи чего-то непонятного, что герой именует своей автобиографией. Причем рукопись эту Питер воспринимает как квинтэссенцию своего «я», как спущенные с небес скрижали, на которых золотыми буквами написаны ответы на любые вопросы, нужно только перечитать ее раз стопицот. Вот только лучше от этого не становится, и удивляться тут нечему. Рукопись Питера напоминает карту сокровищ, вырванную из детской книжки; в поисках этих сокровищ смысла столько же, сколько в поиске содержания в бессодержательном, чем герой и занимается всю книгу, пытаясь разобраться в себе. И вот в финале все наконец-то встает на свои места, но когда пере…

And that, ladies, is why Monet was shit.

Британский ответ Стивену Кингу от автора эротических супербестселлеров «Оковы», «Ритуалы подчинения» и «Корпорация «Розги». Ответ на вопрос, что стало бы с рассказом «1408», превратись он в полноценный роман с элементами мрачного виженари арта, щепоткой сплаттерпанка и дотошной американкой, методично сующей в рот дареному коню стоматологический инструмент. В элитном многоквартирном доме в престижном районе Лондона есть «нехороший номер», а если совсем откровенно, то прямо-таки плохой. И дело здесь не в сломанном кондиционере, и не в скрипящей кровати, просто по ночам в одной из его комнат, где все тени ложатся неправильно, а в зеркалах мелькает фигура с красным мазком вместо лица, открывается окно в некое место за гранью рассудка и логики; место, которое один сумасшедший художник окрестил Вихрем. Доносящиеся из Вихря вопли не заглушить музыкой Эриха Занна, а его обитатели, даже будучи нарисованными на полотнах, своей анатомической чехардой способны свести с ума любого, кроме, может, Фрэнсиса Бэкона. Бывают, конечно, исключения. Одним в креативной расчлененке безумных химер видится реакция среднего класса на индустриализацию Европы, другим от восторга хочется «одновременно блевать, эякулировать и мочиться», но их мало, и они занесены в Красную книгу. И все бы, в общем-то, ничего, если бы один любопытный ночной портье, Кинга явно не читавший, не заинтересовался странными звуками, доносящимися из пустого номера. На том и погорел. В принципе, не самый плохой рецепт мистической солянки, а учитывая предыдущий писательский опыт Адама Нэвилла, на удивление хороший. Особенно автору удался Вихрь: все настолько живописно, что читать рекомендуется исключительно натощак. И вместе с тем, никакого особенного впечатления книга после себя не оставляет. Там, где ждешь какого-то откровения, натыкаешься на обычные жанровые клише, горячечные метания Сэта навевают неприятные ассоциации с героями "Грозового перевала", а сюжет в сухом остатке умещается в несколько предложений; растянуть его на 500 страниц удалось не иначе как трюком в духе Гудини.