Orlic прочитала

Я дочитала Шварца – господи, какой удивительный, добрый волшебник.
Какие прекрасные герои, как я теперь их всех люблю – смелую Птаху и трогательного Мурзикова, который постоянно на неё ругается, потому что беспокоится; Генриха и его друга-ткача; Сказочника, неуклюжего и нерасторопного, принца Клауса и преданную Герду; Христиана-Теодора, чудака-учёного, и Аннунциату, дочку хозяина гостиницы, который, скажу по секрету, людоед; Ланцелота и, удивительно, но Дракона – уж очень он харизматичный; Медведя, за одно его «Я Вас никогда не обижу», верящую и отважную Принцессу, Короля, в котором внезапно просыпаются разнообразные пороки предков, который навсегда для меня Леонов и настолько, настолько милый, что только улыбаешься, Волшебника, который навсегда Янковский, который навсегда: «Слава безумцам, которые осмеливаются любить, зная, что этому придёт конец», да даже Министра-администратора – потому что, конечно, он навсегда Миронов, и как, скажите, можно его не любить после: «Вы привлекательны, я привлекателен – чего же тут время терять?»; такую светлую Марусю Орлову и Юрика, который привёз первую черешню, три кило, а она – замужем; Принца, который собирался после мороженого признаться в любви и юного пажа, который ещё не волшебник, только учится; преданного Санчо и Рыцаря Печального Образа, который всё, всё понимает, который бросается на ветряную мельницу, зная, как Ланцелот, что всех злых волшебников не одолеешь, но бросается – во имя тех, которые потешаются, надеясь содрать с них маски, ведь это не человек плохой, это всё Фрестон, старый колдун, виноват.

Каждую пьесу хочется знать наизусть, хочется подарить всем своим любимым, каждого заставить прочитать, только чтобы обязательно при мне, чтобы они читали – а я смотрела на их лица; каждую хочется растащить на цитаты; и хочется плакать и смеяться, удивительно, удивительно, какая доброта, какое осознанное простодушие.

Как будто по голове погладил перед сном, поцеловал в лоб и сказал что-то очень тёплое.

Спасибо Вам, дорогой Евгений Шварц.

Какой же он диковинный, этот поляк Юра Олеша.
Сколько в нём честолюбия, желания заявить о себе, сколько в нём отчаянной жажды признания, мечтания дорасти до большого гения; с каким пиететом вспоминает он о Маяковском, а Бунина называет "злым стариком"; как он щедр на метафоры, и как нравится ему заявлять о своём знакомстве с великими: как же, и Владимир Владимирович его хвалил, и Мейерхольд совета просил, и Уэлса он видел, и Капабланку - и в образе автора "Трёх толстяков" (он бы взбеленился, узнав, что знаком современным читателям только как автор сказки, которую написал, кстати, левой задней, почти на спор) просматривается просто мальчик Юра, который рвался из провинциальной, как ему казалось, Одессы в столичную шумную Москву, который хотел вращаться среди богемы и самому быть её частью.
Олешу называли королём метафор, он действительно образен до какой-то дрожи; он нанизывает определения, легко и играючи; и сначала ты даже открываешь рот и готовишь ладони для аплодисментов, но текст идёт, а Олеша всё так же играет, всё так же нанизывает; и его предложения, понимаешь уже впоследствии, просто кардиограмма уязвлённого самолюбия. Он хорош, он сам понимает, что хорош и недоумевает: ну почему же я не матёрый человечище?
И я бы тоже недоумевала, если бы много раньше не прочла у Довлатова в "Наших", как Юра бегал и доносил на Шостаковича.
Потому и не матёрый человечище, чему тут изумляться.

"Зависть", по-моему, отличная вещь; "Ни дня без строчки" настолько нарциссично, что читается с трудом, и это даже обидно: среди унылого однообразия перечисления одноклассников и их красивых толстых лиц есть поистине прекрасные предложения; а рассказы - сплошное "ура-ура, где та дыра", узнаю тебя, о революция, принимаю и приветствую.

Это та вещь, которая говорит о смерти, Боге, страданиях, надежде - о самой жизни - без надрыва, тонко, смешно и потому - очень щемяще.
Это та редкая вещь, помешать прочтению которой не может даже предсказуемый финал.

Такая колоритная, занудная, совершенно в духе мексиканского мыла, книжка, без деления на главы, с постоянным повторением имен и фамилий, которые звучат сквозь строчки, с буквами в тексте, которые можно потрогать и подержать в руках как тяжелые камушки, с деталями, наползающими друг на друга как плохо пропеченные коржи; такая слегка даже пошлая история о любви и жизни, о том, что любовь - и есть сама жизнь.
История, от которой было сложно отрываться.

И тронуло больше всего даже не мимолетное описание занятий любовью двух пожилых людей с зябкими морщинистыми руками в каюте корабля, плывущего по "великой" Магдалене, а смерть Херемии де Сент-Амура, беженца с Антильских островов, инвалида войны, детского фотографа и самого покладистого партнера доктора Хувеналя Урбино по шахматам, покончившего "с бурею жизненных воспоминаний при помощи паров цианида золота" потому, что прошептал когда-то на безлюдном морском берегу на Гаити: "Никогда не буду старым".

Запах горького миндаля наводит на мысль о несчастной любви, симптомы у любви и у чумы одинаковы, а пока молод, страдать можно сколько душе угодно, потому что такие вещи долго не длятся - вот навскидку три истины, сформулированные колумбийским прозаиком.

"Поребрик из бордюрного камня" - компактная, смешная книжица, проглатывающаяся за раз.
Москвичи и петербуржцы - два таких совершенно обособленных от всей остальной страны "народа", давно и фольклорно обросших стереотипами и мифами, которые автор совсем не разрушает, а, скорее, именно на них и выстраивает каждую из маленьких и необременительных главок.
На страницах бродят прелестные черничные человечки, а шрифт явно для подслеповатых.
Говорить об этой книжке без уменьшительных суффиксов, право, неловко - такая она несерьезная.

В современной литературе прослеживается пугающая тенденция: мир обычного Акакия с его рядовыми треволнениями и заботами кажется чувакам слишком неинтересным, что ли.
Вот Паоло Джордано, скажем, заставляет своих Акакиев бояться мочеиспускания и любить колюще-режущими предметами в плоть тыкать. Нет, конечно, сколько Акакиев, столько и странностей, но и их можно же описать с симпатией или сочувствием.
А у физика-теоретика не получилось.
"Безумие становится нормой, норма вызывает ощущение чуда", говорит Сергей Довлатов, я тихонько подвякиваю в знак согласия.
Одиночество - это же такая тема, столько всего пронзительного и лиричного можно выжать, лучше бы товарищ Джордано только элементарными частицами и занимался.

Если попросить меня охарактеризовать "Как все было" в нескольких словах, я бы сказала "Много шума из ничего".
Что бы там ни говорили многочисленные рецензенты, ситуация невозможно банальная.
Радует, конечно, композиционное оформление: последовательные монологи лично мне полюбились еще с каннингемовского "Дома на краю света".
Радует ироничность и какая-то общая авторская теплота.
Впрочем, последняя еще и озадачивает. Потому что как бы там Барнс ни старался, но у меня как у читателя не возникло никакой симпатии ни к одному из героев.
Не люблю читать о тех, кто не будоражит мое воображение, кому я не в силах сочувствовать, кого не получается равно любить или не жаловать.
Какие-то не очень умные, запутавшиеся и..посредственные люди. Обычные, словом.
И в этом нет ничего плохого, просто скучно.
Тоскливо и скучно.
За истинно английские монологи Оливера, однако - "нейтрально".

Истории есть у всего и у каждого.
Порой они прорастают в тебя, высасывая силы, и отпускают, только облекаясь в слова.
"Тринадцатая сказка" именно о таких историях.
И для меня она, наверное, о вечном одиночестве.
О неутолимой жажде любви и человеческого тепла, о семьях, где все несчастны по-своему, и эта генетическая несчастность ставит на тебе несмываемое клеймо, избавиться от которого до конца невозможно.
Ты - это далеко не только ты. Ты - это история всего того, что было до тебя, и твое рождение совсем не начало начал и точка отсчета.
Книга Дианы Сеттерфилд - такая, в общем-то, довольно предсказуемая, хотя и захватывающая, повесть о силе слова и, повторюсь, об историях.
Которые будут жить и после тебя.

Удивительно, что о буквальной человеческой подноготной можно писать так же интересно и захватывающе, как о подноготной душевно-психологической.
Пока читала Булгакова, на ум для сравнения приходил Джеймс Хэрриот с его великолепными историями из жизни животных.
А тут - люди.
И так тонко, умно и с состраданием пишет о них Булгаков, что, право слово, хочется после прочтения ринуться в медицину, дабы помогать всем обездоленным и обезображенным.
Хорошая книга. Теплая и умная.

Имя Андрея Седых сейчас практически неизвестно.
А между тем это был самый известный русский журналист Америки, многолетний редактор известнейшей в те времена эмигрантской газеты "Новое русское слово".
Одно время он был секретарем Бунина, сопровождая того в Стокгольм на торжества по поводу вручения Нобелевской премии.
Он дружил с Куприным и Буниным, Ремизовым и Шагалом, знал Волошина и Мандельштама, брал интервью у Рахманинова и Шаляпина, работал в газете парижской эмиграции "Последние известия" под начальством Милюкова.
Собственно, всем этим людям и посвящены мемуарные очерки "Далекие, близкие".
Кого-то он знал на протяжении многих лет, с кем-то встречался в эмиграции, у кого-то просто брал несколько раз интервью - но его литературные портреты объемны и красочны, в них нет запанибратства, равно как и запредельного уважения.
Это все рассказы о живых людях, которые испытывали взлеты и падения, жили в страшной нищете, оторванные от Родины, но творящие о ней и для нее.