Navashdenie прочитала

От этой книги начинает чувствоваться самый сокровенный, изобретенный самим для себя, вкус к жизни - то, ради чего каждый день держишь свое творческие зрение зорким и цепким, то, отчего в случайных фразах прохожих тебе слышится музыка одному тебе известной пьесы. Присутствие такой книги рядом - неопровержимое доказательство того, что где-то рядом с тобой живут люди, в силах и мужестве которых было сосредоточить все смутные, заветные и эфемерные мысли - о переплетении снов с реальностью, о возможности проникнуть в заветный мир, в который так веришь - присутствие такой книги успокаивает, придает сил, возвращает на путь истинный (причем "истинный", все равно, только для тебя самого); для кого-то может быть, даже большее - свои переживания смешиваются с чувствами лирических героев, эта стройно вложенная в душу драматургия начинает еще сильней действовать - и я понимаю потенциал такой затеи... Для кого-то в этой книге будет толчок и сила, но, кажется, не для меня. Прочитав ее я успокоилась, как успокаиваются после долгожданной встречи со старым другом, которого и видел-то всего пару раз в жизни где-нибудь на нейтральной территории посреди земли, и больше выдумывал про него всякое, держал в памяти как некий знак, веху своей веры - немного разочаровалась, оттого, что этот друг и впрямь хранитель частицы важного, но отнюдь не целиком всего, далекий теплый друг, но не любовь всей жизни, для которой благоприятствовало долгое ожидание. Так случается очень часто, и в этом случае я чувствую мягкое тепло и благодарность за пережитые мгновения вечности, когда учащенно билось сердце, за восторг от кинематографичности и зоркости взгляда, поймавшего самую тонкую зыбь воспоминаний, из которой получилась очень ладная вуаль, проводник между миром своих снов и снов текста.

Меня смутило еще то, что текст - целиком монограмма, до нереальности выдержанный ровный стиль одного человека, распостраняющийся даже на диалоги и рассказы от лица других людей. Я понимаю, что в той литературной среде все могли легко подстроится под стилистику каждого, и для каждого, мыслящего об обычной жизни витьевато-возвышенными фразами, мечта - найти человека, звучащего в той же тональности, но в этом случае иногда все-таки не хватало ощущения, что в тексте есть кто-то еще, кроме главного героя, хотя на это были намеки в описании действующих лиц - в отступлениях Другой очень часто совершал действия не в унисон, и это уравновешивало одиночество, но стоило ему заговорить, как все сомнения со странным удивлением рассеивались - а был ли Другой, если этот даже не меняет темпоритма и не делится живым юмором в ответ?
Но, с другой стороны, остальные смущения относительно текста можно легко умиротворить, если достаточно четко (а по крайней мере так же, как и автор), представить себе традиции романов времен Шерлока Холмса, литературу, которая вызывает у обыденного сознания сейчас огромное недоумение множеством мелких деталей - а то, что я представляю себе про ту эпоху, мало вяжется с состоянием текста, и уж тем более это представление мало оправдывает то, как традиции викторианской эпохи вдруг оказываются где-то среди настоящего времени; мне кажется, это шутка, и излишняя серьезность - дурной тон в нашем времени, соблюдайте этикет - улыбайтесь же, господа, улыбайтесь! а они не улыбаются, а остаются все так же чопорно-серьезны, с вежливой полуулыбкой и аккуратным спокойствием глаз. что действительно хочется поставить им в укор - это неприлично! хоть иногда лукавый взгляд, чтобы в эту монотонную серьезность было легче верить

а кофейную книгу я уже вот сегодня почти окончательно пролистала, и мне совсем неповезло вдохновиться никем, кроме уже знакомых любимых авторов, действительно мастерских, уютных, с мудростью в глазах и знанием о чудесах за плечами.. не знаю, все это наверное здорово, но вот чего бы я точно не стала искать для себя - так это большинство той острой, замороженной в такой лед, что пальцы прилипают, прозы, которая так полюбилась фраю и чаще всего является в сборниках - она по какому-то закону касты мастеров безупречно сделана, всегда такая, в царапинах и синяках, или с непроглоченным куском в горле - и, особенно когда от третьего лица, с суженным в тоненькую щелочку мировосприятием, так, что не расширяются вовсе горизонты у героев, не разворачиваются волшебством многоплановости, а урезаются до невозможности, до того, что становится муторно от того, насколько им кажется, все просто, и что сложно тогда - это уже мистический кошмар, чувствуешь, предчувствуешь смерть героя, когда ему прийдется столкнутся с тем самым сложным - правда, этого и не случится в границах рассказа. Не знаю, но я пытаюсь описать все это, а на самом деле мне от этих рассказов - плохо, как-то физиологически - настолько они чужие, настолько вносят олова в мои зрачки. Хочется тут же найти край страницы, и выйти из этого мира - настолько топкого и втягивающего в себя бытовыми узнаваниями - выйти и выходить чаще, зная, что это извращенное удовольствие - отнюдь не то восприятие мира, в котором ты сможешь выжить, отнюдь не то, в котором ты, собственно говоря, ЕСТЬ....
но и есть там совершенно волшебные рассказы прекрасного Шуйского (настолько прекрасного в описании городов, что хочется бессовестно выдернуть оттуда эти страницы и сохранить как-то по-особенному:))), прекрасной Марии Станкевич, что-то очень родственное и с прижатым к губам пальцем - Екатерины Перченковой про дождь, странно-милое и уютное Ольги Зильбербург, мило и впрямь кофейное Н.Крайнер и может, я упустила еще одного автора, из тех которых отложила в другое настроение, но собственно - это все, и этого как-то совсем непростительно мало, для меня тогда тоже есть целый негласный сборник таких кофейных историй, которые вызывают сладкую дрожь от каждого слова и образа. Хотя и все-таки здорово, такие рассказы видеть в печатном издании, ощущать запах свежей бумаги, особенную фактуру - тогда все напечатанное становится более судьбоносным и настоящим, а это очень важно и восхитительно.... так что спасибо :) я была очень рада знакомству)
а особенное спасибо за рецепты кофе - вот они то безусловно просто волшебные и практика волшебства в чистом виде:)

00:41:27 Navashdenie: (в Lija) читаю и восхищаюсь находкой стиля
00:42:57 Navashdenie: (в Lija) содержание не так важно, как спутанные в одно самые разнообразные ритмы, происходящие одномоментно - да, тут и зеркальные отражения, и обрывки слов, и застольные просьбы - соль, пожалуйста, и звон чашки о блюдечко, и заоконный дожь и воспоминания о нем тем, или совсем другим? человеком-прошлого, и все это можно снимать в кино, вот, вот, только холеричность темпа, долгий вдох, как будто огромный демиург наощупь пытается опознать свое творение
и верю что запечатление всего этого, как мошка в янтаре света фонарей, вечера, все это звучит ненавязчивой бесконечной музыкой стиля, киевская сестра передает аргентинскому брату дождь за окном; обо всем этом снял кино дождь - у его свой жанр, свой способ касаться миром сразу в тысячи разных мест, и я чувствую что жить это легко и просто, что в крайнем случае судьба может быть - жить в доме, который постепенно захватывается, непонятно, но и так спокойно жить, мирно, научиться не думать - жить легко, если бы не болел зуб, да, да, из-за него все это - мне кажется Кортосар так и есть, дурацкое, досадливое чувство собственной хрупкости, я - демиург, который не может справиться с всего лишь каким-то маленьким изначальным фракталом себя самого, вот так-то, остро ощущает всем известную собственную беззубость - разве я похожа на хищника?, конечно, нет, но что же это тогда во мне?...
и все это мечется, мечется, уроборос опавших листьев, ритмичный танец мыслей, сплетенье рук представления о белом безмолии и чайника, закипающего на кухне - пока не появиться вдруг собеседник, который возьмет тебя за холодную руку, внимательно всмотриться темными глазами в твои, давно зажмуренные, и скажет что-нибудь безлично, и если будет этот человек, то будет он больше всего похож на кота, который пошел за тобой на улице, коснулся тебя гладкой шерстью, и вот вы уже с ним дома - едите пирог с молоком, и кот иногда говорит о твоих мыслях, на самом деле же - просто урчит, свернувшись клубочком, и от твоих слов, поднимает где-то мимо тебя, вдруг, сосредоточенный взгляд, вмещающий вселенную - зрачки на мгновение сужаются, и вы оба синхронно улыбаетесь

Ему как-то удается говорить о вещах, которые действительно имеют значение.. и недоговаривать ровно настолько, насколько это необходимо, так что договаривать приходится тому, кто его слушает, - иногда мы даже не осознаем что сами создаем собственное продолжение услышанного.. Кстати, ты, наверное, еще не заметил, но из его стихов невозможно запомнить ни строчки, я уже проверял! В этом они похожи на могуществнные заклинания древности, иные из которых мне приходилось заучивать изо дня в день в течении столетий.

я только что перелистнула последнюю страницу Чапаева и Пустоты.
я прожила эту книгу, и воспоминания о ней, так же, как и о реальных событиях, тонут в пустоте с островками, увиденными через монокль.
я читала ее, подчеркивая карандашом заведомо ключевые места и выражения, а карандаш шуршал по рельефной белой бумаге, как довольно мурчащая кошка
но знакомство состоялось исключительно по-детски, когда оговоренно прекрасный образ человека появляется перед тобой гостем, один единственный раз посетившим тебя на эту вечность, он рассказывает серьезно, легко и пристально вглядываясь в твои голубые, чистые и не нашедшие еще дна, глаза, а ты хмуришься, пытаешься наскоро выстроить внутренний стержень, как ненадежную фигуру из "городка" и тщишься вслушаться. все это еще будет касаться тебя - а сейчас ты всматриваешься в жесты. и в сознании, полном безотносительного ветра, отголосками и последними лучами видится-слышиться, постепенно утрачивая непосредственное понимание, значение, как будто слова трансформируются незаметно в иностранные, и остается только знакомый ритм и певучесть. что же поделать с тем, что перед моими глазами при чтении слов плывут картинки, и я чувствую их по отдельности и целиком - в каком-то общем гармоничном созвучии, а обратная их сторона и то, в самой глубине взглядов героев, догоняет меня с окольных путей..

я смеялась, была убеждена, что она целиком в кастанедовском духе, с безумными диалогами и резкими жестами, я разобиделась, один раз, когда почувствовала чистое издевательство и нечистые насмешки, я абсолютно офигела, оценив взглядом, который наметил точку в центре какой-то горы, где ненадолго обосновались туристы, идущие выше, что по ходу движения, на этой тропе очень много синхронов. меня носило из стороны в сторону, места в око бури нашлось для меня не сразу, и первая встреча получилось противоречиво-опустошающей. впрочем, последнее слово тут уместнее всего как итог, и при этом совсем не вяжется с моим представлением о ходе вещей, так что я могу спокойно открыть приятно-бордового цвета обложку и за ней, случайной странице, уже условившись и согласившись с правилами для личного блага, начну пушеСшествие снова.
о пять

Восторженна слогом, пропитана атмосферой, живу Дэзи. Читаю монолог наизусть:

- Только-то.. - сказала разочарованная Дэзи. - Я ожидала большего. - Она встала, лицо ее загорелось. - Я ожидала, что в письме будет признано право и счастье моего мужа видеть все, что он хочет и видит, - там, где хочет. И должно еще быть: "Вы правы, потому что это сказали вы, Томас Гарвей, который не лжет". - И вот это скажу я за всех: Томас Гарвей, вы правы. Я сама была с вами в лодке и видела Фрези Грант, девушку в кружевном платье, не боящуюся ступить ногами на бездну, так как и она видит то, что не видят другие. И то, что она видит, - дано всем; возьмите его! Я, Дэзи Гарвей, еще молода, чтобы судить об этих сложных вещах, но я опять скажу: "Человека не понимают". Надо его понять, чтобы увидеть, как много невидимого. Фрези Грант, ты есть, ты бежишь, ты здесь! Скажи нам: "Добрый вечер, Дэзи! Добрый вечер, Филатр! Добрый вечер, Гарвей!"

написаное на форзаце

Сказанное в этой книге кажется.
Так завершается уроборос цельного конкретного мира, его, этого мирового Змея, замечают при первом знакомстве любопытные путешественники, и ему же вежливо раскланиваются, медленно переступая назад за границу форзаца, как на прокрученной обратно к первому кадру киноленте, оставленной на полках архивов для других.

Я лгу - должны сказать вы в моем сценарии встречи с автором в его мире. А я улыбаюсь, отставив чашку чая - у вас здесь уютно, вы благодарите меня своим теплом и уютом всего сложившегося: но между нами, путешественниками, ваш дневник, как и многие другие дневники, отображает только по наитию внутреннему избранный и пройденный путь, из которого вы, разумеется, попробовали составить целую карту, заштриховав белые пятна. Что ж, вы отлично постарались, но ошибочным будет предлагать наивным ищущим этот кусочек, "эту карту", упустив слово "кусочек", просчитав чисто психологическую деталь.

Но, я думаю, вы и сами это понимаете. :)

А я вот сейчас на ночь глядя, уже не пытаясь всматриватся сонным взглядом, все-таки пробормочу, как бормочут в этой реальности, чтобы хоть этим как-то отделиться от вязкого абсурда сновидения.
Это такая незлая, дружеская шутка - рушить миры? Сидят, значит, два демиурга и образно представляют себе свои живые миры в виде карточных домиков, или чего там еще - и с, может быть, даже глубокомысленным диалогом, спокойно и беззаботно рушат, может, не до основания, все-таки миры, жаль; но сеют смуту и больше в мире почти ничего кроме нее - не остается. Я держу в руках книгу, которая по статусу своему непременно должна быть моей, не как факт имущества, мне принадлежащего и мирно покоящегося на полке - а как еще одна цельная частица внутреннего света. И эта книга - надо же, как хитро и забавно! - вполне дается мне в руки, совсем не противится, ластится, как кот с на самом деле, скверным характером, насмехается, протягивает на ладонях и прячет иллюзию и мираж свой в зажатой горсти.
Это как-то несерьезно. Потому что так - нехорошо, это серьезней вышло в истории пусть, не вписывающегося в статистические данные, но довольно замечательного количества личностей. Звучит пафосно, но не менее пафосно все получается, действительно уже пройдя по нити, до оскорбленно-ошарашенного (надо же, такое слово даже, как оно кстати!) понимания. Конечно, мне легко, флегматично запить все чаем и ничуть не потревоженными старыми добрыми снами забыться. А красивые картинки на зеленой обложе и вкусно пахнущую бумагу - отложить, и больше никогда не прикасаться. Но - в этом есть что-то не то; замашки и широкие жесты Лойсо.

и открытое письмо фраю под впечатлением:

Несколько неуютно окликать «Фраем», Фрай ли Вы тот, что был толмачом у косноязычного Моисея, невыдуманный персонаж, ставший глашатаем нового света в истории? Но, все же – Фрай, здравствуй. Это пишет тебе ребенок, да, маленький, живой, чувственный и вдумчиво-серьезный, несознанно и с радостным предчувствием вечно влекущийся к свету. Я – внутренний ребенок, которому смешно считать числа прошедших лет, помню тебя, как же не запомнить твою лохматую веселость, улыбающийся взгляд и на прощанье – твердое обещание, что чудо существует и будет существовать всегда-всегда, уж мы-то это знаем. С тех пор, как ты провел меня по своим снам и мыслям, научил находить пороги и сидеть на них, вглядываясь в непознаваемые и восхитительные миры, показал говорящие мостовые и рассказал, с удивительной серьезностью, о том, что каждый предмет можно услышать – я пишу тебе письма - бессловно и жду, жду с душевной верой писем от тебя, ни что не может быть светлей этих писем – потому что я знаю, с детской категоричностью, что ты сам по себе – свет. И вот – я вижу твое письмо, я беру его в руки с особенным восторгом, что ярче бесконечного трепетного предожидания, я становлюсь этим письмом, каждой фразой, каждой историей, там рассказанной, запахами пропитываюсь костерными, протаптываю тернистые и легкие дороги след в след. Улыбаюсь, все принимаю и понимаю. Верю тебе снова и снова, как сталкеру, ведущему по верным путям. И тут вдруг вижу тебя впереди: спокойного, лениво усмехающегося, идущего с той же уверенностью по явно простым, но топким дорогам – промозглый ветерок равнодушия и безразличности болтается рядом с тобой. Зажмуриваю глаза, открываю снова, смотрю серьезно и внимательно – ты оборачиваешься, улыбаешься, а глаза молчат. Но я верю, машу рукой, смотрю сквозь пальцы смешливо и иду за тобой, как верный прирученный лис. Ты проводишь меня по старому Городу, говоришь, как заядлый экскурсовод, а в Городе ветром разносит пепел и странный серый сумрачный свет без солнца падает ровно, не оставляя теней. Тут пусто, так же пусто, как на красиво слепленной панораме, где все есть и нет совсем-совсем никого и ничего. Мне тревожно, я дергаю тебя за рукав и вопросительно смотрю, пытаясь в глаза, ты же рассеяно пожимаешь плечами, поправляешь плащ и неловко замахав рукой, бормочешь на прощание знакомые слова. Протягиваю руку, а ты ушел уже, растворился, исчез темным путем и остается только эта твоя не твоя улыбка. Фрай, шепчу, Фрай, что же мне делать? Я, посреди этого пустынного куска мира, один остался, совсем один – без надежды, потому что нет тут солнца, просто нет. Блуждаю по нему, пытаюсь увидеть что-то настоящее в шаблонных зданиях и наконец – захожу куда-то за край, останавливаюсь, устало провожу рукой в воздухе, и со вздохом, теряю себя, очутившись во плоти самого взрослого человека, аккуратно сложившего письмо, не забыв положить в ящик стола. Негласная печаль застыла в моих глазах, притухла ясность, забилась в угол вера, и во мне стало пусто и зябко. Нам, детям, очень свойственна впечатлительная память – я никогда не забуду этого сумрачного мира, Фрай, а может быть, все-таки когда-нибудь подумаю, что этот твой путь – и есть основной из путей и буду со взрослой уверенностью вплетать в события серые нити из того неба. Но мне очень-очень горько, понимаешь?

Всегда помнящий, надеющийся, верящий, твой лис и внутренний ребенок.

читаю жуткую - ? - упадническую, теневую книгу, с набором многоголосья, неотразимым звучанием - учусь читать, ссыпя словами и размеренно усмехаясь вместе с глумительными диалогами. и как же здорово это удается - брать такую волну, где все в густых сумерках, и говорение шепотом приравнивается к нормальной, слышимой речи, а любое, на повышенных тонах, пронесшееся чуть выше плотного тумана - зычным окриком, восклицанием, мнением непоколебимой решимости. оно очень тонкое. до неправильности правильное. но в нем нет добрых слов - и глубинной, несоразмерной со всем этим изящным, простоты в этих словах. а ведь всегда не радовала меня эта простота.. проще писать литературные диалоги - в них есть гармоничное понимание, даже понятливость. и два разных мнения - словно на весах взвешенны черезвычайно точно - одинаково стоят на одних высотах. и потому есть там простота широкая, бескрайняя, точками оканчивающаяся на строке, перед тремя:
- Да
и как бы не старатся, пробовать мелкие камешки подбрасывать в перевес этой гармонии в слове, другие обязательно найдутся с другой стороны, невзначай, хотя, может быть, не сильно воспротивятся идее.
не звучат слова. теряются они. в привычном, непредсказанном невысказанном.

Второй день, второй дождливый несезонный вечер, я смотрю странный, приятный звучанием, сон, с мелькающим "Кафка" на обложке. Такой, что редко снится и всегда хочется подольше удержать - с каким-то тревожащим ощущением, туманной непроглядностью и смутой, но здесь непременно есть что-то, пробуждающее - единственно - азарт, любопытство, легкая дрожь интонации и движений - небольшая напряженность, несуществующее предвестие - не более. В руках оказался все у того же "складовища", и больше, прочитанный в ожидании, до -тцатых страниц, оставатся там не собирающийся /под залог, что я его таки прочту, ага .))/. А потом, под моросящим дождем при помощи которого никак не избежать участи быть "промокшим до нитки", но ровность и монотонность которого не угнетает, а напротив, воодушевляет; был пронесен в добротно сколоченую халбуду на Холмах, где, при свете тлеющих углей и под свист ветра и шорох капель, был превосходно неспешно "увиден". И закушен настоящим странническим ужином - картошка, птица, все как полагается =) Очень замечательно вот так вот, сидеть у огня, и смотреть на неуютную дождливость в двух шагах дальше. И не смотреть даже - слушать, и грется этим знанием)
сон-игрушка, все верно)

Перечитать.
Я должна перечитать, обязательно, установка, да.
Пусть весна начнется летом.
Тем самым летом с тем самым словесным волшебством.
Мне есть что вспомнить, и это чертовски отрадно, и пусть настроения_часа_ночи горят и светят не дольше одинокой искорки, а хорошо!..
неподражаемо хорошо
с наивностью полагать, что взяв в руки камеру далеко в пространстве и времени, удастся сохранить все восхитительные диалоги Хромой судьбы, которые даром что наизусть не были выучены =) Спасибо за заочное знакомство, да-да ;)
рядом уже который месяц лежит заветная книга, найденная в последний момент на букинистических полках, ищущаяся ровно две недели, безуспешно и везде, - девятый том, м-м-м, это уже где-то было! :), глянцевиная обложка и шёпот, и слова благодарствия. Она есть, она осязаема, в отличие от прочитанного электронного варианта серыми буквами на зеленоватом фоне, ее можно читать_с_карандашом, ее можно вытащить прогулятся по весенним дождливым улицам и терятся в ней в сонных ожидательных местах =)
Да вообще.
И миноги, и - "это вам не выпивать и закусывать квантум сатис!", и сцена с детьми и насморочной "акселерацией" Павора..
Надо не забыть, все-таки :)
Спасибо. Именно услышав, именно познакомившись через посредство, я вижу ее такой. И всех Стругацких =) А слов ведь нет для того, что было уже высказанно неоднократно, даже какое-то настроение, то, что принято называть стилем - совсем другое в общем выходит, но какая в сущности разница, если есть хоть какая-та концепция, когда оно само по себе без слов замечательно :)

только в этом издании, я смотрела, мы же специально искали правильное!!!, нет Гадких лебедей, книга урезана в самой значительной ее части, это оооочень неграмотно!!

Сартр вынуждает становится не читателем, но Чтецом, позволяя .смаковать каждое слово, вырвавшееся из уст, и как бы еще некоторое время вольно находящееся в пространстве слушающих - дрожащие, как и голос произносящего, прерывающиеся, как спешное горячное желание уловить суть. Хотим всю библиотеку Сартра!! )) наша книга не обозначена тиражом, она в твердой, плетеной обложке - и авантюрная догадка, что это почти что подпольный тираж, передающийся из рук в руки", во времени, том самом, Петрушевском - воссозданном наиболее образно ее обрывками из "Девятого тома", и даже по праву владеющее ее именем для моего субъективного историчного)
--
читать Сартра возможно исключительно взявши его в руки, и будучи самим посередником между самим автором и еще одним слушателем - так, появляется непереговариваемое ощущение полной эмпатии и рефлексии произносимым словам и происходящим событиям - они становятся теперь объемными, и, освещенные именно так, радуют своими тенями, без которых ажурный вычурный рельеф выплетенных слов кажется только топографической картой, увиденной с большой высоты, и намеченными на ней особо заметными впадинами и возвышенностями. Оно становится таким, как проплывающие образы на белом полотнище синематографа его времени - быстро, событийно, состоящее из одних только градаций черного и белого, и непременным сопровождением толикой мелодичности, исполняемой в особом, почти неизменном ритме. Приятственно (:

сартр восхитителен!

P/S а книга у меня именно в этом издании, ага!!!

Собственно, из всех этих толстых книжек, оранжевых и тепло-приятно глядящихся, нашлось лишь несколько приятных вещей, и пара цитат: в общем стало как-то грусно, неуютно; в книжке, внешне похожей на настояющую оказалось пустым дно - его там вообше не оказалось. Такая, книжка, что делают из толстых классических томиков, а потом вырезают дырки в центре всей книги, и получается шкатулочка секретная для всякой разнообразной дребедени и бессмысленности. Мелкой дребедени - ибо больше не влезет, все-таки.
И там много чего - что в стол. Практика в словоплетении. Такая практика, которая дОлжна быть каждый день, (как мне эта штука представляется, разумеется, таксть, личнмньЯ (или еще как)), которую и публиковать то просто в голову не прийдет: улыбка, и открытый ящичек - а потом как-то в гости наведатся, взять кипу бумаг, и воскликнуть: "ой, а я тут такие забавные вещи нашел!", прочесть. И рассказать (м, главное, фактически!) почему было написанно именно так, историю какую-нибудь, ту, что только словами и рассказать - что послужило таким эмоциональным фундаментом. Только так - и улыбки в ответ будут искренними и абсолютно объективно оценивающими произведение. Ибо для подобных чтений и написано. Но никак не для солидной, толстой, пахнущей типографией мечтательно-замечательных-волшебных книжек, абсурдно это как-то. *) раньше - было бы совсем грусно, совсем совсем. Я не впиливую в логику: как можно писать такие изумительные книжки, при этом печатать людей (даже и другое, что больше всего меня изумляет-печалит: печатать произведения замечательных людей, но НЕ ИХ произведения, ну макет это НАБРОСКИ, но не то, что самое лучшее из возможного) лишь бликами являющимися, недосолнцем, забавящимися педантами с и сюжетами каким-то безынтересными. Кафешная вообщем книга, под чашку чая рядом со стелажами - и с полным арканом авторов за столом.

вообщем, мы тут грустим напару с мамой листая книги и говоря друг другу радующее %)

А вот про Драконов все-таки здоровски в тему получилось. Сокращаю цитату, ибо ночь, и ибо почти бессмысленно ее целиком - там мало такого, что совсем в настроение всегда было - так, мимолетное, потому что фразой предыдущей свободным продолжением была. Но там пример именно про зеленое на стене висит и пищит, и про цитаты, и про апельсины (3 раза в тот день упоминание :)), и про брошенный мяч - вот совсем совсем синхрон. ))

(цы) здоровская:
Это старинное искусство ныне почти утрачено как утрачено искусство кёнинга, недаром язык скальдической поэзии наиболее близок языку Драконов - и на вкус, и на суть. Ничто никогда не называется прямым наименованием, ни на одну тень не смотрят в упор, только искоса, только обиняками, - так можно назвать и увидеть гораздо больше.
Разговор с Драконом - это всегда состязание, и не в разговоре загадками, а в умении подать и принять брошенный мяч, подхватить знакомую цитату, ответить намеком на намек.
Уважающему себя Дракону неинтересно услышать отгадку - он ее знает. Вся соль в вариациях.
Ну и совет напоследок: отправляясь к Дракону возьмите с собой хотя бы парочку апельсинов. Драконы очень любят апельсины. Но совершенно не умеют их чистить.

Прочла в 2006 году, кажется, разыскав ее на полках книжного магазина Севастополя, и не разлучаясь с ней в поездах между, и на порогах летнего домика. Очень-очень впечатлила, и я снова полюбила средневековье, запомнила его образ и узнала некоторые обычаи, о которых теперь услышав напоминанием, тихо улыбаюсь про себя. Не уверена, что восхищусь так же при повторном прочтении, однако не заметила и не точно помню много волшебных вещей и концептов оттуда.
Спасибо вам Олди, я вас помню! :)

Тепло, жарко, горячо.. Руки дрожат от волнения, ощущуение какого-то особенного, необычного проишествия.. Мира видится особенными глазами.. Книга - вещь незаменимая. Ничто не может так взволновать, обяснить, дать прочуствовать и настроить, как черные буковки на светлой, толстой бумаге..
Полутьма, бегущие строчки перед глазами.. Живые лица, живые голоса, жесты, события, взгляды.. Радость, горе, печаль, восторг, сомнение.. Все, все можно увидеть, прочуствовать.. Но самое главное - это та теплота.. Та живая, осязаемпая теплота всего. Какждого слова, каждого человека.. Все эти великие стремления, твердые характеры, главные заветы всего человечества. Есть такие люди на земле, есть они! Это ты, и ты же - это они.. Все живое, настояшее, не бутафорное, не выдуманное , не придуманное. Жизненное. Но и не реальное..

Как хорошо! В какжом обыденном, простом и уже далеко не необычном и привычном - видится новые искорки. Даже привычные уже такие вещи, как клавиатура стала чем-то особенным.. Каким-то необычным способом, отдельные буковки могут позволить вылить на экран, живым людям, чуства, мысли, надежды.. Много чего не замечается. Жалко. Зря. Каждый день следует жить так - это правило, закон, завет.

Как хорошо вспомнить их.. Этих героев.. Живых, настоящих, понимающих, и абсолютно знакомых. Что называется, своих. Каждое слово - интонация. Каждая приписка действия, видится. Полное, но, как и в жизни, не до конца понятое и раскрытое видение человека. Именно видение. С двумя ударениями.

Про что я собственно? Чего же так разволновалась? Обычное дело - взяла в руки книгу. Крапивина. Мальчик со шпагой. Книга. Герои. События. Сюжет.. И понимаешь... Все понимаешь, все что написано. Появляется новая, своя жизнь, каждая такая книга - это новый прожитый этап жизни!!! Эмоции, одни эмоции владеют сейчас мной. Пишу странные слова, а на глазах от волнения слезы. И не хочу понимать отчего. И не буду я понимать. Я запомню на всю жизнь. Я сделаю, сделаю так, что бы не забылось все это..

Как тепло, свободно, хорошо и живо.. Как замечательно!!!!