MissSullivan прочитала

Вот бывает, нахлынет такая духовная усталость и всё кажется таким неинтересным и неглотабельным. К несчастью, такие периоды у меня бывают часто: открываешь качественную книгу с занимательным сюжетом, приличным языком и трогательной моралью, а не идет. Пихай не пихай в голову слова, а они все не влезают: только вроде бы замок застегнул, только отвернулся и БДЫЩЬ – молния лопается и всё вылетает обратно наружу.
И в этом случае, драматургия для меня как перекур. Шекспир взамен сигаретам. Курю его и расслабляюсь. И скованный мозг как-то оживляется.
«Укрощение строптивой» - моя любимая у него комедия. Произведение кишит яркими и красивыми высказываниями. Сцена первой встречи Катерины и Петруччо – ох, эти четкие остроты и изысканные огрызания – прям полноценный учебник для чайников «Как выкрутиться в словесной перестрелке».

Итоги:
Я – довольна, Шекспир - как всегда, Катерина – лапочка.

P.S.: Благодарю за внимание, сэр.

Аааа, снова наверстываю отсутствие возможности посмотреть любимые советские фильмы чтением первоисточника (:
Не представляю, что можно написать о сюжете, который знаком каждому из нас еще с детства!
Яркие, давно уже родные, афоризмы прыгают перед глазами, и даже можно не дочитывать их до конца – знаем наизусть. Конечно же, есть и значительное различие между пьесой и фильмом Гайдая. Отчетливо видно, что у Булгакова больше сатиры, чем юмора, отчего в сюжете каждый герои потенциально отрицателен. Но даже это не портит впечатления, а просто заставляет рассмотреть любимую историю под другим ракурсом.
Восхитительно.

P.S.: Благодарю за внимание, сэр.

Прошло много времени, и теперь в темноте можно различить очертания предметов. Нагота уже не кажется такой постыдной. Плен уже не воспринимается как мучение.
Милый любимый Тарантул. Ты знаешь, как ранить мои чувства, а я знаю, как ранить твои. Ты любишь меня, но всеми возможными усилиями пытаешься скрыть это. Я люблю тебя, но каждый раз, когда хочу показать тебе свои чувства, получаю крепкую пощечину от твоей холодной руки. Ах, какой теплый холод у твоих рук...
Каждый день ты толкаешь меня в яму, которую сам вырыл, и я смеюсь с отчаяния, предоставляя твоему взору мои боль и унижение.
Бедный старый Тарантул. Хозяин. Ты можешь делать со мной все, что хочешь - запирать в темной комнате, унижать, изменять меня – только прошу, не покидай меня.

P.S.: Благодарю за внимание, сэр.

Как же мне захотелось сказки на Рождество.
Причем не обязательно с рождественской тематикой, не обязательно с длинными монологами и сверхнеобычными происшествиями, также как и не обязательно слишком простой. И вот невзначай в сети я наткнулась на старую, уютную, до слёз родную песню, начинающуюся со всем известных слов: «Давайте негромко, давайте вполголоса…» и сразу выбор моей сказки на вечер стал очевидным. И так как отсутствие WiFi обеспечило мне статус «в_рождество_я_остаюсь_без любимых_фильмов», то пришлось довольствоваться книжным вариантом сказки.
Ах, как же приятно было вернуться в эту невероятную историю, где что ни фраза – то афоризм, где что ни персонаж – то отдельный стереотип. Нелепо, смешно, безрассудно, безумно, волшебно!
Помню, как в детстве взрослые пытались меня чуть ли не насильно заставить посмотреть тот самый фильм с теми самыми Абдуловым, Леоновым, Мироновым и другими великими актерами. Ну а что я, ребенок, могла вынести из истории о любви, когда моя пятая точка искала неприятностей и приключений? Помню только я с нетерпением ждала, когда же Абдулов превратиться в медведя, ждала, когда же начнется что-то интересное. Но интересного не происходило: были только диалоги, до значимости которых я не доросла, и въедающиеся в мозг песни, красота которых ничем меня не привлекала.
И обыкновенным чудом является то, что когда я подросла, эта история о Медведе и Принцессе, об Эмиле и Эмилии, о Волшебнике и его супруге стала для меня одной из самых красивых историй о любви.
Ни толку, ни проку, не в лад, невпопад – совершенно!

P.S.: Благодарю за внимание, сэр.

Если бы книги можно было оживлять, первое, что я бы сделала с этой книгой, после столь необычной метаморфозы, - я бы с ней переспала. До такой степени она хам и лицемер, что мое женское начало просто не могло не захотеть такого негодяя. Ли Андерсон – похотливый псих и убийца, но на протяжении всей книги меня не покидало чувство сексуального влечения к нему. Вся эта ненависть, злость, стремление унизить и уничтожить ни в чем неповинных девушек спровоцировали животное возбуждение.
Вот она – страсть Танатоса, которую Виан обогатил интригующим повествованием.
Эстетика отвратительного оживает на его страницах.
Читать и восхищаться грязнухой и чернотой.

P.S.: Благодарю за внимание, сэр.

Для моего уставшего за время сессии восприятия простая и укомплектованная проза Воннегута оказалась снисходительным спасательным кругом. И не смотря на легко воспринимаемый ироничный текст, проблема в произведении далеко не смешная.
«Творец ответственен за свое творение» - неоспоримый тег книги.
Родитель ответственен за развитие и воспитание своих детей, научный деятель ответственен за свое открытие, основатель религии, философии ответственен за свои идеи.
А ваши сказки о кошках и о колыбельках оставьте Сами знаете Кому.

Чуть ли не сто тысяч лет взрослые вертят под носом у своих детей такой переплёт из верёвочки <…> Не удивительно, что ребята растут психами.

P.S.: Благодарю за внимание, сэр.

"Listen, I don't want to know who you are, but if you could be anybody, who would you be?"

Jump back to us in the middle of the Nowhere. There are three men in bout instead of drugs and every of them got something to run from.
There is me who’s well-known as Daisy St. Patience. Also who’s well-known as Bubba-Joan. Also who’s well-known as Invisible Monster.
Accidently there is Alfa Romeo who’s well-known as Seth. Who’s well-known as Ellis. Who’s well-known as Manus.
And of course there is she – the queen supreme Brandy Alexander and her auburn hair, plumbago mouth, torpedo breasts, big ring-beaded hands and aubergine dreams eyes.
Give me despair.
Flash.
Give me weariness.
Flash.
Give me fear.
Flash.
The Princess Brandy Alexander swallows another couple of “Tiffany’s capsules” and says:
-Rip yourself open.
Throwing another medicine in her mouth she says:
-Sew yourself shut.
Behind my veil I laugh. Not because it’s funny. Simply laughter is the only sound I can make that people will understand.
Give me power.
Flash
Give me way out.
Flash.
We’re all another victims of the Brandy Alexander Witness Reincarnation Project.
We all running from something. Vaginoplasty. Aging. The future.
Stealing drugs, selling drugs, buying clothes, renting luxury cars, taking clothes back, ordering blender drinks.
This isn't what I'd call Real Life, not by a long shot.
But the problem is: “Do we really need Real Life?”
Give me runaway.
Flash.
Brandy swallows another couple of “Tiffany’s”.

P.S.: Thanks for attention, sir.

I thought there are no such lousy guys in the world as I was in my thirteen-fourteen. It’s was a good time when I hated everyone who doesn’t think the way I am and who tells me what I have to do.
A time when I met all these phonies, bastards, perverts and all.
A time when I couldn’t find myself in something.
A time when I wanted just to run away off school, folks and all this stuff.
A time when I was interested in where ducks go in the wintertime.
And then I found “The Catcher in the Rye” by Jerome Salinger. It was a story about eternally falling which never ends so you cannot feel or hear yourself hit bottom.
This is how I met Holden Caulfield.
And now having reread “The Catcher…” in original language I can say that it felt like meeting with old friend you haven’t seen for a long time. And the best thing in this stuff is that your book’s friend hasn’t grown up at all and it’s really pleasantly.
Holden, it was so good to see you again.

Все больше и больше для себя открываю, что Шекспир для меня, как Пушкин для России – сначала ты не понимаешь, отчего он так почитаем и почему его имя словно топором да долотом снарядили на плечах истории-матушки, но чем взрослее ты становишься, чем больше для тебя начинает значить Слово, тем больше ты понимаешь, как это велико и вечно. Гениально и едино в своем роде.
Скажу честно, в первый раз я читала трагедию Гамлета чисто для галочки – пьеса не произвела на меня никакого впечатления. В моей голове остался только непримечательный сюжет. Душа ныла о пище – Шекспир не мог накормить ее вдоволь. Наверное, причиной нейтральности моих впечатлений был и неудачно выбранный перевод. В первый раз читала «Гамлета» в переводе Лозинского и сам настрой был каким-то сухим. Сейчас же, когда перед глазами щебетал поэтичный лад Пастернака, я не просто окунулась в Данию 17 века. Мне кажется, что я увидела Шекспира таким, каким его видят сами англичане – с его шекспировской строкой и словом.
Что уж и говорить – сам Гамлет принял в моих глазах совершенно иной облик. Где-то вычитала, что его можно считать героем его времени. Спорить не стану. И может быть даже соглашусь. Жаждущий мести мальчик, который не может примириться не только со злом, погубившим его отца, но со злом вообще, взывает о вечном мире, мечты о котором не дают ему спокойно спать по ночам. Гамлет знает все червоточины своей страны, он мог бы стать хорошим правителем, если бы только его тяга к справедливости не переходила все рамки и не производила дефекта. Он боролся со злом, но как он это делал? – зарезал по ошибке Полония, перепутав его с Клавдием; отправил на верную смерть Розенкранца и Гильденстерна. Гамлет сам убийца, но эти убийства, по его мнению, оправданы. Не страшно ли это?

Гамлет, перестань!
Ты повернул глаза зрачками в душу,
А там повсюду пятна черноты,
И их ничем не смыть!

P.S.: Благодарю за внимание, сэр.

Мои чувства.
самые важные слова в романе чей-то жизни. печатная машинка все стучит, а ведь страницы пустые. слова испаряются на бумаге, как и слезы на ее лице. ее чувства – ранка на больном сердце: она все пытается зарасти, но постоянно чьи-то пальцы отдирают корку, раздирают до крови и она все не может зажить.
У меня глаза паршивят.
а его пальцы все царапают и царапают.незримо.если б она пошла в больницу, доктора бы просто не увидели этих ран.но это не значит, что их нет.
а он все царапает и царапает.на левой ладони татуировка «ДА», на правой – «НЕТ».
они сидят за столом по одну сторону и смотрят в окно.он не говорит ни слова и этим царапает.
а клавиши печатной машинки все стучат и стучат.она рассказывает ему о себе.на языке пустоты.миллиарды исписанных чистых листов.она дает ему почитать о своей пустоте и это царапает его чувства.или их отсутствие?
У меня глаза паршивят.

Почему я не там, где ты?
его сердце – злокачественная опухоль. препарировать уже давно поздно.остается терпеть.терпеть самому и тем, кто рядом.читать пустые страницы, которые она заполняет каждый день для него.сплошное Ничто, но само оно заполнено таким большим количеством Нечто, которое он боится больше всего.
читать.
читать и задаваться вечными вопросами, ради чего он здесь?
почему в его голове эхом отдаются мечты о тех жизнях, которые он никогда не проживет?
почему он до сих пор с ней, носит ей журналы на английском языке и лепит скульптуры с ее натуры?
почему он до сих пор с ней, если вечно прячется в Ничто, подальше от ее общества?
читать чистые страницы, на которых кроется вся ее жизнь.
кто бы знал, что пустота может быть такой тяжелой?
читать пустые страницы.
лепить скульптуры с ее натуры.и не с ее одновременно.руки, ноги, изгибы тела – все ее, но лицо…кому оно принадлежит? или чему?чему-то, что уже не вернуть.
лепить скульптуры с ее натуры.
носить ей журналы на английском языке.она хочет овладеть языком в совершенстве.будто ни на каких языках, кроме английского,она никогда не говорила.
носить ей журналы…

…
не дай бог никому любить кого-то так же сильно, как она любит тебя.
недовязанный белый шарф.переговоры по рации перед сном.
Оскар?
Я в порядке.
Оскар?
Я в порядке.
самая лучшая бабушка.ты нужен ей.ты ее любишь, но все мысли сейчас заняты им.
из-за него у тебя сейчас гири на сердце.
из-за него ты сейчас поднимешься в комнату и наставишь себе еще один синяк.
из-за него ты начнешь изобретать.
Что если бы небоскребы пускали корни?
Что если бы их надо было поливать, ставить им классическую музыку и знать, где они лучше растут – на солнце или в тени?
Что бы придумать с чайником?
ты никогда не плачешь.скорбь – основная функция твоего организма, но ты не плачешь.
ужасная катастрофа забрала жизнь самого большого человека на планете, но ты не плачешь.ты просто изобретаешь.
его смерть.
его последние слова.
его возвращение.

эта история о запредельной любви.
эта история о жуткой утрате.
эта история – желание вернуть то, чего уже не вернешь. исправить то, чего не исправишь. сказать то, о чем промолчал раннее.
и, быть может, о вере.
вере в то, что человек, которого ты любишь, всегда с тобой.

…потому что верить, что он там, было лучше, чем знать.

P.S.: Благодарю за внимание, сэр.

Долго меня отговаривали от знакомства с Толстой, то бишь книжки у нее мрачненькие и, бывает, заносит тетю в неправильную сторону пафосных размышлений с элементами гарной ФЕЛОСОФИИ людской. Да только натура я ведь противная, не послушаю и прочитаю. И правильно сделаю!
Знаете, вот что больше всего в этой книге мне понравилось, так это ее картинка. Не идея, вовсе нет. Все идеи стары и скучны. С Бредбери мы вместе что ли не плакали, когда книжки сжигали? На сегодня главная задача литературы – это не внести новое слово, а приукрасить старое новыми одежками и застежками. И у Толстой этой получилось просто превосходно. Показать внутреннюю пустоту человека на фоне мутированного мира, который, несмотря на некоторые патологии, все же напоминает декорации для старой доброй русско-народной сказки, было очень смелым шагом. А ведь «Кысь» - она и есть сказка. Для детей преклонных лет.
Необъемлемую бессмертную заразную бездуховность в «Кыси» я начала ощущать, когда в трагикомичной тираде Бенедикта имя Пушкина стало проскальзывать в тексте с маленькой буквы.

Маленькой черной палочкой в путанице улочек стоял пушкин, тоненькой ниточкой виделась с вышины веревка с бельем, петелькой охватившая шею поэта.

Героев-то своих мы помним и в лицо знаем. Проблема в том, что мы уже не ценим их, а оцениваем.

Но уж какой есть, терпи, дитятко, – какие мы, таков и ты, а не иначе!
Ты – наше все, а мы – твое, и других нетути! Нетути других-то! Так помогай!

Мы гнием и ты вместе с нами.
Помогай нам, мутированным детям своего тяжкого века.
Да, культурное достояние будет жить вечно. Вопрос в том, сколько еще раз его будут переосмыслять? Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. А вместе с нами и Пушкин. Ведь так и доживем до этого ядерного взрыва. И будет у Блока в стихах нестись не степная кобылица, а мышь.
Мало было сказано об образе самой Кыси. Страх перед неизвестным? Да буде так. Но лично мне при каждом ее упоминании в помощь сразу приходила горьковская «Во что человек хочет, в то и верит». А ведь это становится очень знаковым, если вспомнить, как Бенедикт в каждой книге находил не какое-то скрытое автором послание, но извращенную, наболевшую только ему, параллель с бытовухой.
А разве мы не такие же? Разве каждый из нас не видит в книге что-то свое, даже если она совсем о другом?
[Без какой-либо умышленной связи на ум приходит сериал South Park, когда Картмэн написал тупую книжку про какашку, а люди нашли ее серьезным глубоким произведением с кучей затронутых проблем].
Ядерный взрыв произошел уже давно. И Кысь подбирается все ближе, вытягивая шею и скребясь когтями о половицы. И кричит, и стонет она: «Кыыыыысь. Кыыыыыысь».

И упиться, упиться, упиться буквами, словами, страницами, их сладким, пыльным, острым, неповторимым запахом!.. О маков цвет! О золото мое нетленное, невечернее!
– Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!!!.. – крикнул в блаженстве Бенедикт.

P.S.: Благодарю за внимание, сэр.

Если вещи теряют пользу, их выбрасывают.
Если люди теряют пользу, их вычеркивают.
Можно до бесконечности поражаться, насколько фантасмагорическая трагедия Грегора Замзы реальна и ощущаема в нашей жизни.
Был человеком, мог показать себя в обществе с хорошей стороны, мог работать, мог добывать деньги – молодец, хороший малый.
Перевоплотился в насекомое, стал пресмыкаться, трансформировался в паразита – кой черт мы вообще тебя на свет приняли!
Однажды я проснулась насекомым, и мир вокруг стал злее.
Люди с такими большими жующими зубами не хотят меня видеть, испытывают отвращение и кидаются яблоками.
Однажды я проснулась насекомым, и мир вокруг стал страннее.
Родные терпят из вежливости, а тело капризничает: ему нужно иное, не свойственное человеку, движение, ему нужна иная, не привычная людям, еда.
А может голод лучше? Ведь единственная польза от меня – облегчить родным жизнь своей смертью.
Кафка, я тоже боюсь. я тоже самовлюбленный. и мне также нравится жалеть себя.
Однажды я проснулась насекомым, и мир вокруг стал жестче.

Ох, Пелевин, какой же ты Пелевин!
Давай начистоту. Просто недавно я поняла, что ты засасываешь меня в некое состояние умиротворения. Твои книги – словно медитация для мозга. Все эти поиски истины, стремления к свету, перекатывание шаров Йа и т.д. Все это конечно прекрасно, да вот только объясни, какое вещество замешано в твоей методике, а то я начинаю чувствовать себя как-то херовенько?
Почему меня пробивало на хи-хи, как будто я вместе с Максимом скуривала косяк, а потом вдруг осознала, что я давно превратилась в конопляного клопа, и что все это время скуривали меня?
А ведь говорила мне мама, что если в кого и превращаться, то только в муравья – у них и работа хорошая, и бабки получают неплохие, и конторки под землей у них такие уютные. Эх, говорила мама, что нужно пробивать дорогу в будущее…
«А то, - говорила она, - вон соседская Наташка работать не хотела, плюнула на все и стала последней мухой. Тьфу! На клейкую ленту их бы всех переловить!»
Есть конечно еще альтернативы: например, стать светлячком. Но это уже абсолютная утопия. Где я и где эти светлячки? Мне до них еще лететь да лететь. К свету. Заглядывать да заглядывать. В колодцы…
А знаете, чо? Попытка не пытка! Вон Митя стал светлячком, а ведь был простым мотыльком. В плаще безвкусном ходил, а ведь вон до куда поднялся!
В общем, Пелевин, давай больше без методик. А то нервы уже сдали, брюшко ноет, да и хоботок вялым каким-то стал.
В общем, если понадоблюсь, я – сосать кровь.
Спасибо за сеанс.

P.S.: Благодарю за внимание, сэр.

Рецензий на «Дом…» так много, что, если честно, мне как-то впадлу писать что-либо о нем, ведь любой ход мысли рискует оказаться повторным, а заядлая, уже ставшая тегом для поклонников, фраза «Дом меня впустил» - так и вообще осетриной третьей свежести.
И всё же было бы подло с моей стороны не сказать ни слова об этой очаровывающей с первых страниц истории. Дом оставил определенный след на мне, и я уже не смогу когда-либо его забыть. Всё, что ниже – не более, чем попытка объяснить.
Говоря на языке домоманов, излажусь сразу – Дом меня не впустил, хоть и позволил заглядывать в свои щели краешком глаза, и я не упустила случая заглянуть в каждую из них. Я увидела его расписанные стены, на которых также захотелось оставить что-то от себя на память, написать какую-нибудь малозначительную для пустых глаз фразочку, которая могла бы оказаться многозначащей для тех, кто умеет читать между строк. Я увидела облезшую штукатурку, которую захотелось погрызть вместе со Слепым. Увидела и самого Слепого, который то пугал, то очаровывал меня, но все же остался для меня загадкой без ответа. В конце концов, я увидела Лес – самое интимное место Дома. Место, где все твои тайные желания обретают материальную форму, где ты являешься и господином, и рабом, место, где нет времени, а соответственно и старости, и смерти. Я видела Лес, я была в его быстро бьющемся сердце, я слышала его пение и чуяла его запах. Дом был далеко не в восторге, что я туда заглянула, но и сердиться слишком не стал, тем более, что мое пребывание там ограничилось довольно малым промежутком времени. Но и этого мне хватило, чтобы всю жизнь стремиться туда вернуться. Хотя… Нужна ли я там?
Как и Курильщик, я ощущаю максимальную точку обиды оттого, что у меня не было выбора – остаться или уйти. Прерогатива была одна – продолжать мириться с Наружностью. Так что не расстраивайся, Курильщик – нас обделили обоих.
Зато с нами остался Сфинкс. Я редко с ним разговариваю – он меня недолюбливает. Наверное, потому что я не знаю очень многого, потому что Дом не позволил мне стать его частью, потому что я – не они. Я не Сфинкс, не Горбач, не Табаки, не Лорд, не Македонский, не Стервятник. Я – не чадо Дома.
Но всё равно, я рада, что Сфинкс остался с нами – когда я его вижу, я понимаю, что всё, что произошло тогда, было на самом деле. Всё было взаправду, хоть и произошло это не со мной.
И все же мне будет не хватать тех, кто остался.

P.S.: Благодарю за внимание, сэр.

История одного человека.

Трудно писать отзывы о любимых книгах. Всегда либо ты пишешь слишком много, пытаясь связать все важные вопросы и проблемы, и получается какая-то мало кому понятная каша, либо пишешь несколько бессмысленных предложений, выражающих твой восторг, и все автоматически плюсуют твою рецензию.
Что я могу сказать об «Улице отчаяния», кроме того что она стала мне родной?
Что ж. Попытка не пытка.
Начнем?
Эта книга сопровождала меня пять месяцев – не хотелось с ней расставаться, не могла себе позволить взять и заглотать ее залпом, ведь она была моим незримым другом и верным товарищем. Я влюбилась в нее с первых страниц и ни разу не изменила своему чувству до самого конца. Сейчас, когда все закончилось, когда книга стоит на своем месте на полке, когда в ней нет никаких закладок и ты понимаешь, что уже просто так к ней не вернуться, появляется чувство, близкое потери.
Заранее хочу пояснить, что для меня эта книга не о рок-музыке, жизни знаменитостей, коррупции и etc. Для меня «Улица…» - это в первую очередь откровение мужчины, который, не смотря на все соблазны жизни, сумел сохранить в себе человеческие чувства, подобные совести, вине и сожалению. Переросток Уэйрд с неуклюжими большими пальцами и большим носом оказался самым красивым человеком в сюжете. А все его красавчики-друзья (или так называемые друзья), которые плевать хотели на рамки и запреты – просто пустышки, однажды решившие заниматься любимым делом – музыкой - потому что не видели своего предназначения в другом. А в итоге музыка стала для них только средством.

Мы оцениваем то, чем дорожим, и тем самым его обесцениваем.

И прекрасный пример этому – шоу-бизнес. Сколько команд добровольно запрягали себя под его ярмо, свято веря, что делают это только ради дела, когда в конце концов начинали делать это ради денег? Rolling Stones, Aerosmith, Gun’n’roses, Bon Jovi – это только те, что первыми пришли на ум. Не исключением оказалась и группа Frozen Gold, которой посвятил лучшие годы своей жизни один страшненький провинциальный басист - Дэниэл Уэйрд. Этот басист всегда находился в тени, на концертах он становился в одну позу и не менял ее на протяжении всего выступления, он редко давал интервью, он мало когда принимал участие в фотосессиях. В общем, для успеха группы он мало что делал. Разве что только музыку писал. Тоже мне дело! Не то, что его коллеги – они-то вообще молодцы. Взять в пример длинноногую солистку – и поет, и грудью машет, и попой вертит! Или лидирующего гитариста – вообще красавчик: и гитары на концертах разбивает, и в гостиницах погром устраивает, и друзьям смертельные розыгрыши подстраивает! Ну вот куда бездарному Уэйрду до них? Пусть и дальше пишет свою дурацкую музыку. Пусть и дальше говорит, что делает это не ради славы.

Мы строили свои песни не так, как все, мы развивали основную музыкальную тему по нестандартным схемам, мы применяли необычные созвучия, неожиданные, но не раздражающие слух наслоения музыкальной ткани. Кой черт, да я же попросту пытался получить такой же самый звук, как у всех остальных, я изо всех сил старался быть нормальным. Старался - и не мог, ничего у меня не получалось, вот вам и весь секрет.

Самокритичность Дэнни делает из него даже не идеального героя романа – такое ощущение, что он реальный человек, которого можно в любой момент встретить на автобусной остановке, в университете, закусочной. Заметьте, я говорю «самокритичность», а не «самобичевание», не «жалость к себе», которая не имеет ничего общего с качествами великого человека. Я сказала великий? А почему и нет? Разве признание неполноты своего естества и стремление стать лучше не делает Дэнни человеком с большой буквы? Я люблю Дэниэла. И я стала его большой поклонницей. Нет, не поклонницей его музыки – ее святость давно угасла, но поклонницей Уэйрда, как личности.

Скорее всего, я надеялся найти в своих фантазиях себя, различить в структуре реализованных мечтаний хотя бы смутный облик того, что я есть на самом деле, и когда мечты реализовались и я присмотрелся, увиденное не произвело на меня особо приятного впечатления. И не то чтобы я активно себе не понравился, просто я оказался далеко не такой интересной, утонченной и благородной личностью, как мне прежде думалось. Я-то все считал, что дай мне благоприятные условия - и я тут же расцвету махровых цветом и хапахну, широко распахну крыла и взлечу... а на поверку оказалось, что я так себе, бурьян придорожный, и некоторые бутоны все грозились раскрыться, да так и не раскрылись и никогда уже не раскроются, а некоторые гусеницы оказались заурядными инфантильными червяками, какие уж там из них бабочки...

Я люблю эту книгу.

P.S.: Благодарю за внимание, сэр.

Вдвоем в пустом вагоне. Из окна видны двигающиеся пейзажи Австрии, Чехии, Швейцарии или Франции – уже даже нельзя разобрать, откуда мы едем и куда. Страны Европы перемешались – мы пересекаем границы с такой же легкостью, с какой переходили улицы родного города в нашей прошлой жизни. Нет! Ни слова о прошлой жизни! Ни кусочка воспоминания о ней! У нас больше нет родины, так же, как нет больше и нас на этом свете. У нас нет имен, у нас нет возраста, у нас нет прошлого и будущего – только настоящее, подгоняющее нас и заставляющее жить мигом.
В купе слишком холодно. Ты спишь и не замечаешь этого, склонил голову на мое плечо. Прижимаюсь к тебе, чтобы как-то согреться: ничто больше не согревает меня так, как твои руки, дыхание, твое присутствие. Мой взгляд падает на прикроватный столик: какао на воде, хлеб и немного колбасы – вот весь наш ужин. Также стоит чистая пепельница – были бы сигареты, я бы закурила, хоть до сих пор и не была заражена этим никотиновым вирусом. Я снова смотрю в окно – давно стемнело, но я отчетливо вижу бесплодные земли, которым мы не нужны без паспортов, вида на жительство, визы, без разрешения работать. Обидно, когда из-за какой-то бумажки ты перестаешь существовать для людей. О, дорогой Керн, скажи, за что они так с нами? Ведь мы никогда никому не делали ничего плохого…
Штайнер бы сказал, что как раз из-за этого мы и оказались в своей нише.
Штайнер. Интересно, как он там? Увидимся ли мы когда-нибудь снова?... Он вернулся в Германию, в этот кромешный ад, чтобы провести последние часы с умирающей Марией. Странно вдруг узнать, что у такого сильного и, казалось бы, каменного человека, есть женщина, ради которой он готов добровольно идти на погибель. Мысленно поставив себя на его место, я понимаю, что тоже не побоялась бы попасть в гестапо ради тебя, Керн. Ты и желание жить – это все, что у меня осталось после эмиграции, но если на то пойдет, ради первого я могла бы пожертвовать вторым.
Железные пути ворчат под нами: эти звуки – колыбель для эмигранта. Вслушиваюсь в грубую музыку поезда и пытаюсь заснуть. Моя рука – в твоей, и я счастлива только от того, что мы вместе. О, Керн, сколько раз я уже тебя теряла? Десятки или миллионы? Теряла и находила. Теряла и находила. Но теперь я не позволю им забрать тебя у меня.
Ты что-то бубнишь во сне, на миг просыпаешься и замечаешь, как крепко я держу тебя за руку. Чувствуя некую вину, ты обнимаешь меня и ждешь, пока я не усну. После чего засыпаешь и сам. В твоем чемодане лежат английские булавки и туалетная вода, а также кое-какие деньги и чужие паспорта. Я сплю в твоих объятиях и вижу сон: мы живем в уютном домике в маленьком городке Мексики, нам больше не нужно бояться и не от кого бежать. Мы можем жить здесь, сколько вздумается. И нам не обязательно думать о прошлом, ведь у нас впереди будущее, Керн.

P.S.: Благодарю за внимание, сэр.

Чтение окончено, но не спешите вставать из-под парт и идти домой. Посидите еще минут двадцать в полной тишине и изоляции от внешнего мира. Посмотрите на небо из окна: надеюсь, у вас оно не такое грустное, как у меня. Спуститесь на кухню, сварите себе крепкого кофе. Что? Не любите кофе? Ну тогда заварите чай, достаньте из холодильника сок, промойте желудок кока-колой – не важно! Главное сейчас – отвлечься. Прокрутите давно выцветшие кадры своего прошлого. Всмотритесь: вот вы маленький плюхаетесь в тазике на заднем дворе; улыбаетесь – глаза говорят: «Я иду навстречу солнцу». Щелчок. Следующий кадр. Вот вы уже школьник, впервые берете в рот сигарету, но без каких-либо взрослых намерений – чисто из любопытства, а глаза всё также сияют. Щелчок. Вот вы уже студент – теперь вы не так опасны для себя, хоть и до сих пор не можете понять свое существо и найти его место в этом большом-большом мире. Следующий кадр – пленка начинает барахлить, из-за чего невозможным представляется взглянуть на ту часть жизни, когда вы должны были что-то предпринять для вашего оседания. Промотайте еще вперед – пленка сильно попортилась, но через некоторое время голове снова предстает возможность проигрывать ее. Снова щелчок: какой странный кадр – пустыня и вот вы стоите с прахом усопшего родственника. Мозг не сразу понимает, отчего такие резкие перемены? Может вопрос стоит искать на том промежутке времени, которое память не может воспроизвести? Где же это вы так оплошали, раз стоите теперь на пустоши, не зная, что делать, но до сих пор с такими живыми глазами, полными наивности, заблуждений и надежды? Вы пытаетесь промотать кадр, но ничего не получается – застывший силуэт смотрит на вас слепыми глазами, и тут вы понимаете, что это не прошлое. Это настоящее.
«Дом на краю света» полон надежды и пустоты. Надежды на яркое будущее и пустоты от осознания твоего медленного угасания. Но еще больше в этом романе скрытой безнадеги. Люди Каннингема ждут чего-то, они уверены в том, что лучшее впереди, что эта жизнь обязана дать им больше, чем они имеют сейчас. Ведь кто из нас не убежден, будто это МЫ вошли в мир, а не мир ввел нас в себя?

То есть, ну, мне казалось, что я все-таки больше успею сделать в этой жизни. Мне казалось, у меня больше времени

P.S.: Благодарю за внимание, сэр.