Необычная книга о любви и искусстве (о литературе, в частности), в которой одно столь тесно переплетается с другим, что трудно понять, что же первостепеннее. Впрочем, судя по последнему послесловию (в книге их, на минуточку, пять), всё-таки искусство. Интересны высказываемые в книге мысли об обоих этих субъектах. Я вот, пожалуй, не могу вспомнить ни одного другого литературного произведения, где такое явление, как любовь, рассматривалось бы столь же непосредственно и подробно, с минимальной дистанции. «О любви немало песен сложено», это общеизвестный факт, но мало кому удавалось столь глубоко погрузиться в тему и более-менее удачно описать сущность этого состояния — состояния истинной, высшей любви. Такой любви, которая действительно граничит с искусством. Или является одной из его граней.

«Книге предназначено было осуществиться ради Джулиан, а Джулиан должна была существовать ради книги. Не потому — хотя временная последовательность для подсознания не важна, — что книга была схемой, которой Джулиан должна была дать жизнь, и не потому, что схемой была Джулиан, которую наполнить жизнью должна была книга. Просто Джулиан была — и есть — сама эта книга, рассказ о себе, о ней. Здесь ее обожествление, а заодно и бессмертие. Вот он, мой дар, вот оно, наконец, обладание. Моё навеки нерасторжимое объятие».

Казалось бы, темой творчества, вдохновляемого любовью, мягко говоря, никого не удивишь, но здесь она разворачивается в такой неожиданной, непривычной плоскости, что не выглядят чем-то банальным и избитым. А вот рассуждения об искусстве как таковом, вложенные в уста второстепенных персонажей и венчающие книгу, такого впечатления не производят. Но я лично вообще довольно настороженно отношусь к подобным рассуждениям и не люблю, когда «искусство» представляется неким абстрактным философским понятием.

Впрочем, книга всё же весьма достойная, предоставляющая всем желающим обильную почву для размышлений (а нежелающим — сюжет средненького любовного романчика), и попади она мне в руки в более подходящий момент, могла бы произвести в мозгах какой-нибудь очередной переворот. А так — просто ещё одно неплохое литературное произведение в копилку прочитанного.

Грасс прекрасен, как ни крути. Интересно, после скольких прочитанных книг уже можно причислять писателя к любимым авторам? Если двух внушительных по объёму произведений для этого достаточно, то теперь имя Гюнтера Грасса — однозначно в списке моих фаворитов. Впрочем, оно было там и раньше, уже после прочтения «Жестяного барабана», но «Собачьи годы» окончательно убедили меня в том, что каких-либо сомнений по этому вопросу быть не может.

На этом сайте в своих рецензиях на книги Грасса многие пишут о том, что немецкая литература скучна и занудна, и читать её — удовольствие сомнительное. Сказать по правде, я всегда склонялась примерно к тому же мнению, если не брать в расчёт всяких матёрых классиков вроде Шиллера и Гёте. Тем удивительнее, что Гюнтер Грасс, будучи ярчайшим представителем немецкой литературы и, в целом, продолжателем немецких литературных традиций, не вызывает у меня подобных отрицательных эмоций. Да, его повествование — очень «немецкое»: обстоятельное, подробное, неторопливое и немного самодовольное. Но всё это только внешние черты. Талант Грасса сумел разжечь в нем искру жизни, зарядил его каким-то внутренним ритмом, динамикой, нанизал даже не на единый стержень, а на прочный стальной каркас — сложное, но чёткое хитросплетение сюжетной арматуры. За счёт этого его книги читаются очень легко, кто бы что ни говорил, — нужно только ритм поймать.

«Собачьи годы» — заключительная книга Данцигской трилогии (первая — «Жестяной барабан», она же самая известная, а вторая — «Кошка и мышь», и достать её в русском переводе, насколько я понимаю, весьма проблематично). «Собачьи годы» очень напоминают «Жестяной барабан» едва ли не по всем параметрам: объем, стиль, общая тематика, время действия и т.п. Даже Оскар Мацерат, главный герои «ЖБ», время от времени мелькает где-то на заднем плане в качестве малозначительного третьестепенного персонажа. И всё же «Собачьи годы» производят впечатление абсолютно самостоятельного литературного произведения — со своими специфическими чертами и индивидуальными достоинствами. И заставляют задуматься о каких-то своих вещах.

Книга делится на три части, и повествование ведётся от лица трёх разных героев. Это довоенные, военные и послевоенные годы — формально разные, но по сути — одинаково собачьи годы. Помимо хронологического можно предположить и другой принцип деления романа на части. В финале один из главных героев — Эдуард Амзель — демонстрирует другу три «первичные эмоции», которые он вкладываем в свои птичьи пугала. Эмоции, лежащие в основе человеческого существования, — это плач, смех и скрежет зубовный. В какой-то мере они соотносятся с тремя частями романа. При этом последняя, пронизанная «зубовным скрежетом», представляет наибольший интерес и наделена особым смыслом, хотя поначалу описываемые в ней события вызывают главным образом отвращение — впрочем, вполне вероятно, что так и задумано.

В третьей части повествование ведётся от лица Вальтера Матерна, в прошлом лучшего друга Амзеля, с детства славившегося особыми способностями по части скрежетания зубами, так что здесь он становится фигурой во многом символической. «Скрежет зубовный» как первичная эмоция — это ненависть, агрессия, жажда мести. По окончании войны Вальтер Матерн принимается за свои «матерниады», то есть акты мщения. Поначалу кажется, что они — всего лишь наглядное доказательство того, что больше всего мы склонны ненавидеть людей за свои собственные прегрешения и ошибки, свидетелями которых они стали. Кажется, что Вальтер Матерн, который сам, прямо скажем, является не самым приятным персонажем романа, просто перекладывает вину за свои неприглядные поступки на их свидетелей и опосредованных соучастников. Но потом становится понятно, что смысл происходящего гораздо сложнее. И этот странный герой оказывается чуть ли не совестью нации, едва ли не самым порядочным из всех, с кем его сталкивала жизнь (за исключением разве что Эдди Амзеля, у которого свои соображения и свои методы). Вальтер Матерн единственный не может забыть всего, что было. Так одной из главных тем романа становится тема памяти, а точнее — всеобщей забывчивости.

Любопытный эпизод — появление на рынке чудо-очков (случившееся не без участия всё того же Амзеля). С их помощью дети в возрасте от семи до двадцати одного получили возможность проникнуть в тайны семейного прошлого — поразительный, неслыханный конфуз, делавший тщетным все усилия их родителей по отгораживанию себя от нелицеприятных эпизодов минувшего. «Именно это стремление становится постепенно главной жизненной задачей всех заинтересованных лиц: забыть! Слова, воровато запихнутые в носовые платки, полотенца, наволочки и даже подкладку шляпы, — каждый должен уметь забывать. Ведь забывчивость так естественна. В памяти должны жить одни приятные воспоминания, а не эти мучительные пакости. Но это, конечно, тяжкий труд — вспоминать только положительное».

А Вальтер Матерн не может забыть всего и не может простить другим, что они забывают, — отсюда и все его акты возмездия, «имена, написанные в сердце, почках и селезёнке». Это имена таких же, как он, только чуть менее памятливых. Недаром, когда его принимают работать на радио, ему говорят, что его голос — из тех, в которых обретает голос прошлое. А Эдди Амзель потом выражается о немецкой забывчивости так: «Нет, дорогой Вальтер, ты можешь сколько угодно хаять твою великую отчизну, — а я вот немцев люблю. Ах, до чего же они таинственны и исполнены богоспасительной забывчивости! Будут подогревать себе гороховый супчик на синем газовом пламени и ни о чём не вспомнят! А кроме того, нигде в мире не делают таких коричневых, таких добротно-мучнистых соусов и подливок, как здесь...»

Собственно говоря, сам Амзель, главный герой книги, с детства увлечённо конструирует птичьи пугала по образу и подобию живых людей и к концу повествования достигает в этом деле поистине невиданных, невероятных высот, ударяясь в ужасающий гротеск. «Что верно, то верно: из каждого человека можно со временем сделать птичье пугало, — говорит он Матерну. — Ведь, в конце концов, — об этом никогда не следует забывать — птичье пугало создаётся по образу и подобию человеческому. Но из всех народов, что живут на земле, так сказать, в качестве птичьепугального арсенала, именно в немцах — даже ещё в большей степени, чем в евреях, — есть все задатки, чтобы однажды подарить миру этакое всем пугалам пугало, так сказать прапугало».

По сути, Амзель с его пугалами занимается моделированием реальности «в домашних условиях», он воссоздаёт реальность из подручных средств. И в этом он оказывается неожиданно близок Оскару Мацерату, у которого для аналогичных целей служил его жестяной барабан: он умел с педантичной точностью отбарабанить на нём всю историю своей жизни, своей семьи, а если понадобится — и всего человечества. И Амзель, и Оскар нашли себя в весьма своеобразных видах творчества, и всё их «творчество» являло собой не что иное, как переваренную жизнь, саму реальность, пропущенную сквозь призму восприятия этих необычных героев. И почему-то возникает ощущение, что сам Гюнтер Грасс — такой же, он с ними одного поля ягода, его творчество — того же рода. У его книг те же цели и тот же смысл:

«...Амзель не строил пугала ни простив столь близких ему воробьёв, ни против кумушек-сорок — он вообще ни против кого их не строил по формальным соображениям. Он имел совсем другое намерение: на опасную продуктивность мира ответить своей продуктивностью...»

Вообще-то я не люблю книги на тему "как нужно жить", ибо считаю, что универсального рецепта, одинаково действенного для всех, не существует. До него нужно доходить своим умом, методом проб, ошибок и бесчисленных граблей. И только лично выстраданный результат действительно работает.

Более того, от слов "менеджмент", "корпорация" и иже с ними меня просто тошнит.

Тем удивительнее, что книга Архангельского мне очень понравилась. Конечно, свою роль сыграл и тот факт, что до многих вещей, о которых он говорит, я уже успела додуматься сама. Но они не были оформлены так чётко, чтобы служить готовыми рабочими инстументами. А какие-то идеи оказались совершенно новыми и неожиданными, но ценность этой книги лично для меня даже не в них. А в том, что она реально побуждает к действию. Заставляет пересмотреть своё отношение к жизни непосредственно в практическом плане — и начать менять её к лучшему. Немедленно, прямо сейчас. Эта книга дала мне очень мощный толчок к движению вперёд. Если угодно, то ту самую точку опоры, имея которую, можно перевернуть Землю.

Какие-то идеи книги уже использую. Но, пожалуй, обзаведусь ее текстовым вариантом и начну систематически внедрять её в жизнь — постепенно, главу за главой. Не все темы, конечно, актуальны лично для меня, но полезных мыслей в книге всё-таки большинство.

Ещё одна книга, которая ждала шесть лет, прежде чем у меня дошли до неё руки. И в данном случае "промедление" оказалось не в её пользу: у "Невыносимой лёгкости бытия" было бы гораздо больше шансов мне понравиться, не будь в моём багаже университетского курса мировой литературы, а также какого-никакого собственного жизненного опыта — короче, будь я совсем наивной и необразованной. А так — это первый случай, когда я ставлю книге оценку "не понравилось", причём практически не колеблясь. Видимо, Кундера совсем не мой писатель. И я даже могу объяснить, в чём тут дело. Хотя ярым ценителям творчества, вероятно, дальше лучше не читать: ничего хорошего я сейчас не скажу.

Я убеждена, что хороший писатель — это тот, который заставляет своего читателя думать самостоятельно. Он может говорить о каких-то совершенно отвлечённых вещах. Может вообще никак не комментировать ситуацию или внутреннее состояние героя. Но хорошему писателю бывает достаточно одной фразы, обронённой героем, одного его жеста, чтобы читатель понял, как много за этим стоит. САМ понял — это-то и ценно. Нескольких как бы случайных, походя озвученных мыслей бывает достаточно, чтобы заставить читателя задуматься, начать анализировать, делать собственные логические построения. В принципе, задача писателя — только в том, чтобы дать читателю какой-то толчок. Потому что основное удовольствие, получаемое от книг, обуславливается теми процессами, которые происходят в нашем собственном сознании параллельно с тем, как разворачивается действие книги.

Кундера же являет собой пример прямо противоположного подхода. Беда не в том, что в его романе мало действия как такового (это обстоятельство меня обычно нисколько не смущает), — вся проблема в том, как он это действие преподносит. А именно: сообщает какой-то элемент сюжета, какое-то обстоятельство, какую-то характеристику героя или героини — и начинает тщательно его обсасывать и обмусоливать. И далее, на протяжении многих страниц, представляет вниманию покорного читателя бесконечную череду своих собственных измышлений, рассуждений, каких-то теорий и выкладок. Хочется воскликнуть: "Эй, товарищ, а как же я?! Оставь и мне хоть что-нибудь!!! Мне ведь тоже хочется хоть ненадолго включить свою голову!" Но тщетно. Стальные челюсти Кундеры будут жевать и пережёвывать скудную сюжетную канву, пока от неё совсем ничего не останется. А изголодавшийся в отсутствие полноценной интеллектуальной пищи читатель так и помрёт с голоду.

Вообще, весь роман похож на растянутую литературоведческую статью, посвящённую разбору какого-то коротенького, но содержательного рассказа, дающего обильную пищу для размышлений. Как водится, "критик" по ходу дела частично пересказывает сюжет, но только настолько, насколько этого требует понимание его собственных мыслей, — всё же основное место в тексте занимают его личные рассуждения по теме. И эту "статью", пожалуй, интересно было бы читать, если бы я была знакома с "первоисточником", имела бы о нём своё мнение и могла бы по ходу чтения сопоставлять его с мнением "критика"... А так — чтение теряет всякий смысл. Да, блин, может, для Кундеры это и открытие, но мыслящие люди обыкновенно читают книги для того, чтобы иметь возможность подумать САМОСТОЯТЕЛЬНО. Если же хочется просто почитать чужих мыслей — многовековое развитие философской науки оставило по себе немало стоящих трудов. До уровня которых Кундера со своей доморощенной философией уж точно не дотягивает.

Чего уж там, складывается такое впечатление, что Кундера считает своего читателя малограмотным идиотом. И это ощущение превращается в стойкую убеждённость в тот момент, когда автор зачем-то начинает В ПОДРОБНОСТЯХ пересказывать сюжет софокловской трагедии про царя Эдипа, посвятив этому целуй главу. ЗАЧЕМ?! Да, античные драматурги оставили по себе немало малоизвестных пьес, содержание которых может быть неизвестно широкой публике. Но уж история Эдипа не знакома, по-моему, разве что представителям откровенного быдла, которые с рождения только и знают, что семки лузгать да пивом запивать. Да даже если бы читатель и не знал, о чём речь, — для него мимолётное упоминание послужило бы толчком восполнить этот пробел в образовании. Но это только в том случае, если мы имеем дело с мыслящим читателем. Такому читателю было бы достаточно малейшего намёка... К слову, моё восприятие романа осложнялось ещё и тем, что я читала его сразу после Набокова, чей текст просто-таки кишит всяческими намёками и мимоходными упоминаниями, которые делаются как бы походя, между делом — и оставляют по себе столько неподдельного удовольствия. На фоне этого кундеровский подход выглядит особенно убого.

Вообще, надо отдать должное, иногда у Кундеры всё-таки встречаются интересные, стоящие мысли. Но всю их прелесть напрочь убивают многочисленные повторения, бесконечное переливание из пустого в порожнее.

В общем, осталось стойкое ощущение, что Кундера просто-напросто не уважает своего читателя. Но ещё больше, чем читателей, он, кажется, не уважает собственных героев. Они для него — всего лишь тряпичные куклы, с которыми он вправе обращаться как угодно небрежно. Кундера попросту жесток со своими героями. Даже не жесток, а возмутительно неряшлив в обращении с ними. В сущности, на их судьбы ему как будто даже совсем плевать: годы пролетают легко, практически ничего по себе не оставляя, герои бессмысленно стареют и умирают. Вообще, ощущение бессмысленности жизни применительно к кундеровским героям слишком уж часто возникает в процессе чтения. Стоило ли создавать их ради такой участи? Это относится не только к "Невыносимой лёгкости бытия" — роман "Бессмертие" в своё время оставил по себе такое же ощущение.

Ближе к середине книги всё это утомило настолько, что дочитывала уже без тени возможного удовольствия. Дочитала только потому, что читается, в принципе, легко: думать-то по ходу дела особо не приходится. Автор всё разжевал и в рот положил — не передать, как противно во рту от привкуса чужой слюны. Не знаю, может, кому-то и нравятся подобные способы прикорма. Мне — нет. В общем, потраченное время однозначно можно было употребить с большей пользой.

Это всё касается содержания. Единственное, что в подобной ситуации могло бы вытянуть книгу хотя бы до уровня "нейтрально", — это хороший язык. Но язык тут — примитивный, так что и говорить особо не о чем.

Долго не могла определить своего отношения к Набокову, и почему-то только после прочтения «Лолиты» оно окончательно склонилось в сторону глубоко положительного.

Быть может, всё дело в том, что в случае с другими его романами меня всегда вводил в заблуждение язык повествования, авторский стиль. Я никак не могла разобраться, что же в нём не так: вроде бы мастерское владение словом налицо, затягивает, обволакивает — всё как надо. И всё же чувствуется какой-то подвох. Только предисловие к «Лолите» (за авторством Б. Аверина) наконец-то расставило всё по своим местам и прояснило то, что мне самой никак не удавалось для себя сформулировать.

Аверин пишет о том, что почти все тексты Набокова построены как «непрямое высказывание», — и это многое объясняет. Для восприятия истинного смысла набоковского текста мало одного лишь понимания значений отдельных слов, из которых он составлен. Смысл текста вообще соотносится с этим текстом очень опосредованно. «Прямое словарное значение даёт лишь самый поверхностный слой смысла, глубинные же значения уводят в область неявного, "непрямого" взаимодействия Набокова с русской культурной традицией». Возможно, на примере «Лолиты» это чувствуется особенно хорошо, потому что изначально она была написана на английском, и лишь потом переведена автором на русский язык — это обстоятельство вообще наглядно демонстрирует условность текста как такового. «По Бахтину, "непрямое говорение" — это "отношение к своему языку как к одному из возможных языков (а не как к единственно возможному и безусловному языку)". Ни одно из утверждений Гумберта не становится окончательным, единственно совпадающим с реальностью. И ни один сюжетный ход не оказывается реализованным однозначно».

Стоило понять это — и Набоков сразу сделался очень близким и, если не понятным, то по крайней мере доступным для понимания. Стал возможен какой-то продуктивный диалог с писателем и его текстами. Стало возможным погрузиться с головою в текст, в эту бесконечную череду причудливого словобреда и хитроумных иносказаний. И в какой-то момент становиться совершенно неважно, было ли всё описанное на самом деле (в рамках придуманного автором мира), и что же было на самом деле, и что могло быть... И кажется, что параллельно с тем, как где-то там далеко-далеко ирреальный Гумберт Гумберт занимается растлением Лолиты, сам Набоков у тебя под самым носом занимается растлением языка. Ни с чем не сравнимое ощущение.

И при этом, не довольствуясь одним лишь бесспорным, почти физическим удовольствием от самого процесса чтения, всё равно пытаешься собрать воедино разбросанные тут и там ниточки и воссоздать для самого себя цельную картину истинного содержания романа. Ещё не зная, что в послесловии автор откровенно сообщит, что ненавидит всякие символы и аллегории. Ну и хорошо, что приберёг это для послесловия: ничто не мешало читателю всю дорогу вникать в детали и склонять их на разные лады. Тем более что возможности для этого практически безграничны.

«Кто знает, — читаем мы в рассуждениях Гумберта, — может быть, истинная сущность моего "извращения" зависит не столько от прямого обаяния прозрачной, чистой, юной, запретной, волшебной красоты девочек, сколько от сознания пленительной неуязвимости положения, при котором бесконечные совершенства заполняют пробел между тем немногим, что дарится, и всем тем, что обещается, всем тем, что таится в дивных красках несбыточных бездн». И вся книга — как история одной попытки заглянуть в эту несбыточную даль, «повисание над бездной», приоткрывание какой-то призрачной завесы — не в узкоэротическом, да и не в эротическом вовсе, а в гораздо, гораздо более широком смысле.

"В антологию, предлагаемую вниманию читателей, вошли рассказы и новеллы английских и американских писателей XIX-XX веков, посвящённые пугающим встречам человека со сверхъестественными явлениями", — гласит аннотация. Собственно, так оно и есть. Сборник состоит из 16 рассказов, принадлежащий перу 12 различных авторов, в том числе и весьма именитых. Все эти рассказы в той или иной мере отвечают требованиям жанра ghost stories, хотя некоторая эволюция этого направления на их примере всё же прослеживается.

Мне больше всего понравились те рассказы, в которых "чистота жанра" была соблюдена максимально: где соприкосновение с миром непознанного сохраняет ореол зловещей таинственности и леденит кровь (насколько это возможно в случае с современным читателем, чьи нервы изрядно закалены сочинениями Кинга и самыми изощрёнными фильмами ужасов), а герои не пытаются найти всему логическое объяснение.

По большому счёту, книжка пришлась по душе — что-то больше, что-то меньше. В целом — ОК. Никакой особой претензии на интеллектуальность или философичность, но я и покупала её сугубо для лёгкого чтения: как в физическом, так и в содержательном смысле — чтобы взять с собой в поездку. В этом отношении покупка себя оправдала :)

Я как-то даже не знаю, что тут можно написать. Все рецензии тут бессильны, Быкова даже цитировать нельзя — его просто нужно читать, целиком. В наш прозаический век хороший поэт — большая редкость, и тем он ценнее. Я даже не могу перечислить любимые стихотворения — слишком уж много таких вещей, которые глубоко западают в душу, и их чёткий ритм с этих пор то и дело отзывается в ней эхом. Такие стихи хочется перечитывать снова и снова, учить наизусть — и они действительно запоминаются практически сами собой, даже с моей-то ужасной памятью.

Конечно, далеко не всё в этом сборнике безоговорочно шедеврально. Конечно, лирический герой временами бывает даже отчасти неприятен — своей излишней самозацикленностью и болезненной самовлюблённостью (а из-за того, что автор — наш современник, я ещё и не могла отделаться от ощущения, что всё это писал живой человек, с которым вполне можно случайно повстречаться на улице, а не какой-то там абстрактный поэт, застывший в веках классик). Но даже когда он явно перегибает палку, ударяясь то в юродство, то в самолюбование (а чаще — в юродствующее самолюбование), ему прощаешь всё — за потрясающее владение словом и умение попадать в самую точку.

Вот так, например: http://www.livelib.ru/quote/11778

Или вот так: http://www.livelib.ru/quote/9992

Книга о психиатрической клинике и её обитателях, о сути сумасшествия, о том, что сводит людей с ума, и о том, что способно их излечить.

Эта книга ждала своей очереди более шести лет. Дождалась. И я даже рада, что не стала читать это тогда, в романтическо-восторженный юношеский период, так как вряд ли смогла бы оценить её по достоинству, и максимум, что получилось бы увидеть, — это очередную историю о противостоянии Системе. В то время как книга всё-таки гораздо глубже и даёт обильную пищу для размышлений о тонкостях человеческой натуры.

При этом радует ещё и то, что дело здесь не ограничивается классической дилеммой о том, кто более сумасшедший — номинальные психи или общество, которое считает их таковыми. В сущности, это вообще не имеет никакого значения.

Пресловутая система, выступающая в книге в облике зловещего Комбината, конечно, правит людей, но беда не в этом. Ужаснее всего то, что в подавляющем большинстве случаев это происходит добровольно. Львиная доля пациентов — добровольные клиенты исправительного учреждения. Сумасшествие — это самый верный способ убежать от себя, а психбольница — надёжное укрытие. Люди попадают сюда, потому что боятся быть собой — как-то выделяться, проявлять свою индивидуальность. Да чего уж там, даже рассмеяться вслух — и то не в состоянии. В то время как "надо смеяться над тем, что тебя мучит, иначе не сохранишь равновесия, иначе мир сведёт тебя с ума". Собственно, определение "сумасшедший" тут даже не вполне к месту — гораздо адекватнее выглядит понятие "душевнобольной". Оно, если вдуматься, отлично отражает суть проблемы.

Быть сумасшедшим, конечно, проще, чем быть самим собой. Чтобы быть собой, нужна смелость.

Но даже самый смелый и сильный духом человек может в конечном итоге сломиться, перейти какую-то грань безумия — в результате активного взаимодействия с такими вот душевнобольными. И это ещё одна мысль, заслуживающая размышлений: чужое сумасшествие-то, оказывается, заразительно. Впрочем, "душевное здоровье" тоже заразительно — в конце концов, сделать людей людьми можно только личным примером.

Порадовал очень сильный финал — я всегда боюсь, что концовка окажется скомканной и испортит всё впечатление, но тут с этим всё в порядке. Впечатлилась.
Надо бы теперь на досуге фильм посмотреть.

Дело было так: я сидела в тоске-печали, всё было плохо и беспросветно, и я никак не могла придумать, чем бы себя развлечь, чтоб хоть немного утешиться. Воспринимать "серьёзные" книги на тот момент была просто не в состоянии — и взялась за Ильфа и Петрова.

Перечитала с невероятным удовольствием. Пока читала, не уставала поражаться: как же прочно эта книга вошла в нашу повседневную жизнь. Вся она — это сплошной сборник обиходных цитат. И вроде бы знакома от первой до последней строчки — а всё равно не перестаёт веселить. И, главное, юмор здесь какой-то очень "правильный" — от него получаешь полноценное, стопроцентное удовольствие.

Особенно хорошо на сей раз вписалась в настроение вторая часть — про Москву. Раньше почему-то не обращала внимания, сколько здесь прелюбопытнейших реалий из жизни столицы 20-х годов — всё это ужасно мило, по-моему.

В общем, хорошо. Нестареющая классика, как ни крути.

Получилось так, что мне нужно было скоротать некоторое время в чужой пустой квартире, а книжки никакой при себе не было. Изучив содержимое местных книжных полок, я, не долго думая, взяла в руки маленький томик "ЖД-рассказов" Быкова — и на протяжении всех 300 страниц ни разу об этом не пожалела.

До настоящего момента моё знакомство с литературной деятельностью Дмитрия Быкова ограничивалось его поэтическим творчеством. Причём поэт он на самом деле замечательный, некоторые его стихи я могу цитировать наизусть, а сейчас, кстати, как раз понемногу перечитываю на досуге его поэтический сборник. А вот до быковской прозы всё не доходили руки, хотя и слышала о ней много положительных откликов. Ну, проза — это прежде всего романы, а тут всё-таки рассказы, жанр совсем другой... Но и они, надо отметить, весьма и весьма хороши.

В этот сборник вошло 12 "тематических" рассказов Быкова, написанных им для журнала "Саквояж СВ" — это такое весьма приятное издание, которое распространяется среди состоятельных пассажиров российских железных дорог. Я-то всегда езжу в плацкарте, так что держала его в руках всего один раз :)) А вот пассажиры СВ и "купе с услугами" могут, так сказать, приобщаться к прекрасному. Короче, быковские рассказы на протяжении года ежемесячно публиковались в этом журнале.

Все они по сюжету непосредственно связаны с темой железной дороги. Практически все (кроме двух) имеют совершенно идентичную фабулу: в купе поезда дальнего следования встречаются какие-то люди — случайные (или неслучайные) попутчики, и на основании этого разворачивается действие. Казалось бы, особо не разгуляешься: место действия ограничено парой квадратных метров — какой тут может быть экшен? Но Быков, наверное, всё-таки талантлив, потому что в этой подборке у него не найти двух похожих рассказов. Равно как не найти ни одного неинтересного. Все они совершенно разные: есть просто милые добрые "бытовые" истории, есть фантастика (причём довольно много), есть даже один ужастик в лучших кинговских традициях. В общем, особо не заскучаешь.

Собственно, я всегда знала, что пассажиры поездов дальнего следования — люди чрезвычайно интересные, все до единого. Потому что это не какие-то статичные фигуры, а люди в движении. Независимо от того, каков мотив этого движения, оно само по себе придаёт своему носителю элемент незаурядности. Так что почва для всяческих изысканий, конечно, благодатная. Но в то же время тема эта уже достаточно избита, так что берущийся за неё должен обладать немалым мастерством.

Помимо 12 ЖД-рассказов в сборник включены ещё 5 "не ЖД-рассказов". В целом, тоже очень даже ничего. Из них мне особенно понравился "Экзорцист-2006" — очень весело и, главное, про литературу. А особенно не понравился — "Предмет". Причём неприятно, что этот довольно нудный и бессмысленный рассказ идёт в сборнике последним, так что смазывается впечатление от всего остального. Ну да куда ж без ложки дёгтя :)

В общем, Быков-прозаик пришёлся мне по душе. И пишет, главное, очень приятно, русским языком владеет хорошо (а это, по нынешним-то временам, уже немало). Вероятно, буду читать ещё.