Dada_horsed прочитал(а)

Прочитанное наконец-то "Общество спектакля" оставило во мне тягостное ощущение. На протяжении всей книги я с упоением наблюдал, как на моих глазах раскрывается коварство и лживость спектакля во всей его широте. С первых же страниц меня мучило, что я не могу вербально определить для себя, что же такое спектакль. И хоть сущность о нем интуитивно постигнута, конкретнее сказать и осознать себя в нем и его в себе я не могу - настолько мы все сейчас в него вовлечены, что абстрагироваться и отделить себя от него невозможно. Раздумья о нем чреваты лишь головокружением, подобным тому, которое всегда начинается, стоит мне лишь подумать о расстоянии, которое нужно преодолеть, чтобы достичь квазаров.

Впрочем, понятие спектакля по моим интуитивным прикидкам где-то смыкается с понятием доксы Ролана Барта.

Это, конечно, безрадостно. Особенно если учитывать, что я - один из тех, кто обслуживает спектакль и генерирует его. Из этой системы мне не выбраться. Ги Дебор предлагает мне лишь две альтернативы. Наркотики как средство примириться со спектаклем едва ли состоятельны - они лишь на несколько часов даруют иллюзию самопроживаемости и преодоления, а обрекать себя на безумие, чтобы выйти - значит, последовательно утверждаться в своей мертворожденности.

Постепенно становлюсь Нарциссом.

Коль скоро реальность иллюзорна - в полном соответствии с Ги Дебором, остается уповать и упиваться лишь тем единственным, что пока остается неотчуждаемым от меня самого - собственной телесностью, диктат и тирания которой крепнет день ото дня. Как и окружающий меня спектакль, она не хочет знать прошлого и будущего - для нее важно настоящее, которое, правда, оказывается полным сожаления по собственной изменчивости и фрагментарности, точно так же, как и ее зеркальное отражение.

Как прекрасно мое вечно умирающее я!

Ну и отдельное спасибо "Опустошителю". Вы просто душки! Лаконичное белое сверло на темно-синем поле обложки воодушевляет не хуже свастики.

Эээ... вообще-то книга, которую я прочитал, не красненькая, а синенькая! Что за дела?!(

Очень простая (в плане понимания) и тем и замечательная книга, которая позволяет понять, как люди манипулируют друг другом и кое-что о себе. Считаю, что ее надо включать в программу школы юных геббельсов.

Еще позабавило стяжение власти, магии, религии и параноидальности. Ну и конец аки пафосный аккорд ввел меня в катарсический ступор: как истинный хуманист, автор сказал нам, что власть невсевластна, и воскрешать мертвых, увы, не может.

Не знаю, как тут тэги редактировать, поэтому: власть, помилование, прощение, паника в театре.

1) пока я тут только разбираюсь, к чему ближе киберпанк: к антиутопии или же все-таки утопии (возможность беспрепятственной трансгрессии и/или ухода).

2) Одним из предполагаемых источников может быть "Гелиополь" Юнгера, да и вообще роман-антиутопия модернизма. Приемы схожи: тщательное воссоздание материальной стороны нового мира (свойственно модернизму всегда и вообще) - сотворение нового языка и предметов быта и вталкивание читателя в незнакомую среду - сами разбирайтесь. Но: Юнгер последователен и отвечает на свои же вопросы, в этой же поделке мы вообще мало что поняли, и ответов в самом конце так и не нашли. Еще из забавных параллелей: юнгеровский новый челоек - человек действующий: материален, но из дальних неведомых пространств, а человек из киберпанк-романа - жалкое зрелище, где дуализм тела и души решается в пользу не интеграции, а избавления от одного из компонентов. Ну это как полетам в космос предпочесть компьютер. Бла-бла-бла.

Киберпанк - как постмодернисткое переосмысление романов-антиутопий?

Тигр - Мария Антуанетта - Бланш - богохульство - женское - зеркало - пуританин - Матье

Блейк появляется на 19 листе, когда герой сам начинает превращаться в тигра: "Матье ел хлеб:хлеб становился Матье, а Матье становился хлебом и жевал свою собственную плоть". Причудливая зеркальная анфилада, одним словом.

"Нет любви без цели, нет цели без возможности достижения, всякая смерть вложена в другую на манер матрешки - скрытое разрушение, приближение вслепую к пропастям небытия", - спирали, умножения, умножения..

Но, конечно, тут игра в мифы не такая блистательная, как у Клоссовски. Но какое же это великолепное зеркало - Калибан, то бишь я, плачет и утирает октябрьские сопельки.

История человека, сожранного тигром. Приход в клетку - тот самый перешеек клепсидры, о котором говорилось в начале, кафкианская мышеловка - увы, он до тигра так и не дошел. Его сбил велосипедист.

Ну и штришок к портрету Габриэль Витткоп - интервью в конце издания. Вот пара выдержек:

"Подлинный анархизм основан на утопии: человек хорош - так хорош, что не нуждается ни в полиции, ни в армии, ни в чем-либо подобном" (из интервью).

"А! Как мило! Обожаю животных. В такой же степени мне противны дети и куклы... Говоря о куклах - когда я была маленькая, я выкалывала им глаза и топтала их. А вот животных прижимала к сердцу. Потому я и не ем мяса. Но вы содрогнетесь, если я вам скажу что я... фетишистка мехов". Кривляка.

Ну, тут прежде всего интересно следить за тем, как жернова французской Революции размалывают Маргариту Паради, занимающуюся крайне деликатным и авантюрным ремеслом, и вообще отживших свое типажей эпохи маркиза де Сада - бунтарей и сластолюбцев, эдаких сатиров от эпохи Просвещения. Напомнило рассуждения Барта о дендизме, который умер в эпоху массового производства одежды. Индивидуальность распознается только через пороки = батаево Зло.

Недаром же она избирает жанр романа в письмах - сразу отсылает к "Опасным связям" и им подобным интригантским велеречивым штукам. И когда текст заканчивается, кажется, будто бы ты проснулся - это вообще свойство книг Витткоп, что "Сна разума", что "Некрофила". Яркий, лихорадочный и мрачный декадентский сон из царства Танатоса.

PS: вообще очень интересно смотреть, как Витткоп использует нестандартные романные формы - роман-дневник, роман в письмах, "роман" в новеллах, альманах (не читан до сих пор) - предметы, которые прекрасны в своей печальной ненужности и никчемушности (так что в этом - ее главное "декадентство"). Это же такие формы, которые подразумевают стилизацию и, пожалуй, самые сложные для писателя - они требуют огромного вкуса, чутья и мастерства. И Габриэль Витткоп идеально умеет их использовать, причем хорошо и ненавязчиво - так, что швов абсолютно не видно.

Ну что-что. Роллинг стоунз - редкостные мудаки кроме лапы Брайана Джонса, революции и бунты такого рода - нам их не нужно.

А вообще забавный такой нон-фикшн. Причем явно видно, что автор вроде и отдает себе отчет в том, что нечто гаденькое делает, а с другой стороны чуть ли не по-собачьи трясется перед великими идолами-кумирами.

Кстати, отличное пособие по тому, как надо писать биографии - ненатянуто, рыхло, бесструктурно и потому крайне интересно, как и любая работа с т.н. первоисточником.

Если верить краткой аннотации, автор серьезно изучал французскую литературу. Поэтому, я думаю, корни "Исповеди" надо искать не столько в традиционной японской литературе (как советуется), сколько в жанре французского романа-исповеди. Далее бла-бла, Селин - отдельным пунктом. Влияние на лицо. Хоть языковую свежесть и необычность слога я в русском переводе не уловил.

Хорошая японская интерпретация темы "потерянного поколения" и "человека без свойств". И ведь все-таки в конце-то ожил.

Невероятный, великолепный текст.
Поставим в одном ряду и/но даже выше "Игры в бисер" Гессе.

Тягучий, невыносимый, непонятный, не впускающий в себя диссоциативный трип.

PS: уау! Немцы 20 века тоже умели создавать хорошие вещи!

Этот роман Гюисманса вызывает ступор и недоумение. Отчего-то сразу вспоминается Тони Уайт со своим смешным "Сатана! Сатана! Сатана!" - там тоже много бессмысленных слов и действий. Сытый, с отрыжкой Майринка, язык, невпечатляюще рассказанная история Жиля де Рэ и опять знакомый по "Наоборот" прием каталогизирования: например, мы узнаем, что в средние века облатками обкармливали жаб - животных сатаны, а в веке 19 - рыб, которые есть символ Христа. Никакого итога нет - все персонажи плещутся в болотце своей болтовни ("Знаешь, так пошлы и тщетны беседы, в которых не обсуждается религия или искусство!" - это точно про Францию, а не про Россию?), и смысла у этого никакого. Если действительно в этом опусе Гюисманс пытался отречься от натурализма и агитировать читателя за спиритуализм, ему это не удалось. В итоге - выжимка-дайджест из самых занимательных фактов в истории религии и сотонизма.

UPD: Сравните сюжет "Там, внизу" с "Тошнотой" Сартра. Писатель делает книгу о неком историческом лице, все скушно, кругом тошнит. Герои Гюисманса (а он тут ретроград дикий) тоже блюют на происходящие выборы с высокой колокольни.

Одна из моих любимых книга каталогов и книга-каталог, собранный из всего того, что в ней перечислено. Об этом мы догадались, когда сегодня открыли "Осеннюю жалобу" Малларме - там автор один, с авторами латинского упадка и закатом.

"Голова твоя тянется, тянется, порываясь сорваться с плеч, как будто знает уже наперед, пока ты поёшь с выражением, которое делается угрожающим. И она распростится с тобой, когда ты расплатишься за меня, за тех, кто ещё недостойней. Для того-то, быть может, ты и появился на свет, и с этих пор голодаешь; мы увидим тебя в газетах.
"О, несчастный мальчонка!"

Стефан Малларме, Бледный несчастный ребенок (ср. с эпизодом в "Наоборот" и в биографии дез Эссента).

"Я не касался верной подруги с тех пор, как вернулся во Францию, и Лондон — Лондон, каким он весь вошёл в меня год назад, — появился: сперва милые сердцу туманы, у которых там свой, особенный запах, когда, обволакивающие мозг, они проникают в окно…" (с) "Трубка" Малларме и грезы-подмены дез Эссента.

Оттого и в романе, верно, совершенно нет музыки - как ее каталогизируешь?, но звук наконец появляется. Именно звук, не музыка - в музыке дез Эссент немножечко кретин.

В таком случае: чьи же воспоминания эксплуатирует квазилитературное существо, человек-книга Дез Эссент? ЧУЖИЕ, как ребенок.

Мы тут подумали, что для второй половины 20 века Гитлер и все, что с ним связано - это какой-то квазироковой сюжет. И сущность рока нам только-только вот приоткрылась: будь "Мой друг Гитлер" написан не на исторических персонах и реалиях, мы бы не знали о трагической развязке заранее, только-только открыв книгу. Как для античных греков был какой-нибудь миф о царе Эдипе.

Ведь по большому счету истинно-фатальной может быть только история или ее эрзац - выдумка, закристаллизованная в миф. Если подумать, Гитлер - самый крутой ньюс-мейкер и создатель культурно-информационных поводов для всего мира второй половины 20 века.

"Пролилась кровь. В такую ночь, как сегодня, нельзя искать забвения в вине или, скажем, женщинах – нужно с головой окунуться в мысли об этой крови. Вот скорейший путь к выздоровлению, уж поверьте человеку, прожившему долгую жизнь. Адольф, вы очень устали. Вам в уши влилось столько крови – ее надо откачать, иначе она хлынет на пол, впитается в паркет… К счастью, я располагаю куда более полной информацией, чем вы, и могу вам кое-что рассказать. Чем выше поднимается человек по ступенькам власти, тем больше отдаляется он от источников точной информации".

Бессистемное:
иссыхание корней
скитальческий недуг

Вечный Жид - как главный образ послевоенного (?) времени.

Фортунат Хаубериссер - новоявленный Фауст. Кладбищенско-пасторальные пейзажи: кресты-мельницы, цирк как олицетворение чумного города и одновременно Вавилона,

"Уцелеют лишь те – я в точности помню его слова, – кто сумеет узреть в себе медно-зеленый лик предтечи, прачеловека, которого не коснется тление. И всякий раз, когда я, сгорая от любопытства, осаждала его вопросами, как выглядит тот, о ком он говорил, кто это: живой человек, или призрак, или сам Бог, и как я смогу его узнать, если, к примеру, встречу по дороге в школу, он всякий раз отвечал: успокойся, дитя мое, и не ломай себе голову. Это не призрак, и, если он даже когда-нибудь явится тебе в качестве такового, не бойся его – он единственный человек на земле, не ставший призраком. У него на лбу – черная повязка, под нею – сокрытый знак вечной жизни, ведь на том, кто носит знак жизни открыто, а не в сокровенной глубине, лежит каинова печать, и в каких бы сияющих одеждах он ни явился, знай: это призрак и добыча призраков". (Да-да, прикрывай лобешник челочкой).

Зававно что: устами Сефарди - опровержение геноновского традиционализма. На Востоке нет оплота традиции (в Индии и Тибете).
Сваммердам: избиение лошади как повод к пробуждению. (Ницше? Достоевский?), но оправдание жестокости.
В конце город становится телом: яростная буря.

http://pustoshit.nokunst.com/03/beckett.html

рыжая "побежденная" как точка отсчета, мигающий свет, сглаживающий любую неровность и нишу, бесконечная смена температур и вибрирующий желтый - все это напоминает ницше-машину (кажется) у делезо гваттаря. Беккету удалось создать удивительно красивую в своей абсолютной изолированности и замкнутости модель мира-машины без конца и без начала. Почти Пиранези, только выхолощенный: лестницы, лестницы, круги-шестерни с выступами из сухих человеческих тел и идеальный дымоход в потолке пугающего цилиндрического универсума. Пергаментные тела-бабочки не могут образовать братство, чтобы пробить скорлупу своей машины, но готовы растоптать посягнувшего неприкосновенность очереди: "набросится на него, как единое тело". В конце - нулевая температура, темнота, тишина и оцепенение.

Не совсем понятно, почему Шульца сравнивают с Кафкой. Они совершенно разные по тому как пишут и по производимому впечатлению. Шульц - это мутность слабовидящего, очень яркая, кинестетическая, пышущая ВСЕМ и продырявленная осязаемость. Похожи на сухую прозу Кафки лишь пара новелл из последних - "Пенсионер" о пожилом министре, который стал школяром, а затем улетел в осень, и "Последнее бегство отца" (кстати, отец - у обоих очень важная фигура). Обе новеллки написаны в восхитительной абсурдистской манере.

Теперь мне наконец-то понятно, кому подражают доморощенные визионеры и прочие, кто выражается крайне тяжеловесным и напыщенным языком, за которым пусто. Подражают они Пьеру Клоссовски. Только Клоссовски восхитителен и лукав, а они серьезны, и потому фуваще.

Мы еще ничего подобного в жизни не читали. "Бафомет" остался непонятым, но после "Дианы и Актеона" кой-чо таки прояснилось.

И еще он отрицал психоанализ. Офигеть, да?

Поваренная книга Владимира "краснобая-Емели" Сорокина

Из нее мы узнаем, что блины, например, можно пеленать розочкой или пожирать а-ля бондаж, в пирогах с вязигой бывают хрящики для Креонта - тень навязчивой, параноической каталогизации под конец раздувается до невероятных размеров.

Весь "Роман" - чудовищная масса длинных незамкнутых рядов-галерей, последовательностей,вещных нанизываний:

"На кровати спал Степан Чернов и его жена Агафья Чернова. На печи спали дети Черновых: Иван Чернов, Алексей Чернов и Матвей Чернов. На сундуке спала дочь Черновых Мария Чернова".

идиотическая тургенивщина перерастает в феерическую достоевщину. Особенно ближе к ночи. Как будто из-под лавок упыри вылазят - Зоя и фельдшер Клюгин.А потом настает утро и восторженный Роман-дурак вновь обводит мир своими наивными и восторженными зенками. Какая-то неконтролируемая шизофрения: все сводится к тому, что все пьют, жрут и болтают (это же "Нааааастя"). Ну, собственно, как в любом нормальном русском романе.

"— Я люблю тебя! — прошептал Роман ей в губы.
— Я жива тобой! — ответили ее губы".

Потом мне надоело делать по ходу чтения заметки, потому что мы с нетерпением ждали, когда же наконец в этом болоте будет обещанное КРОВЬ КИШКИ РАСПИДОРАСИЛО. Забавная такая метафора непорочной дефлорации. А затем повествовательную машину начинает заедать. Прямо как Мартина Алексеевича в "Норме": короткие простые предложения, складывающиеся в каталоги действительности - как переход из комнаты в комнату из пьесы "Дисморфомания" (они уменьшались там, ежели помните).

"Роман толкнул дверь. Она была заперта. Роман сошел с крыльца, подошел к окну и постучал. Ему не ответили. Роман постучал в окно. Ему не ответили. Он постучал в окно. Ему не ответили". (а началось все с рефрена "Я люблю тебя" - "Я жива тобой").

А потом все как-то закольцовывается и как будто начинается по-новой. Вариаций мало. Снова, по второму-десятому кругу, сундуки у окна, Черновы, самсоновы, твердохлебовы, колокольчик и т.д. Ну и там еще потом кишки и кирпичи, головы в церкви появляются. В общем, все прелести свободной сочетаемости, телесная деконструкция, замешанная на одной музыкальной петле (это же секвенция и jaaaazzzz!), и религиозный ритуал-сублимация.

44 веселых чижа, короче. Чиж тю-тю-тю. Хармс. В конце мы наблюдали эффект чешки (повторите это слово раз 30. Улавливаете смысл?): роман то. роман се. роман пятое. роман десятое. О комчем речь? Кстати, осмелюсь предложить альтернативную концовку "романа": вместо "Роман умер" еще страниц на 30 "роман. роман. роман. роман. роман. роман. роман.роман." Ну вы понели.

А ведь забавно, что схожим же образом растягивает время-телесность в своих произведениях Жан Жене, прустова повторюшка (преломление модерна в постмодерне? хи-хи-хи).

Бергман пишет выпукло, трехмерно. Причем это не 3D, а именно модерновая выпуклость, осязаемость шелковых ниточек, грубой мешковины и пуговичек удивительной формы, к которым так и тянет прикоснуться пальцами.

Опредмечивание и механизация человека в этом романе слишком нарочиты, слишком многословны - не приятный тугой клубочек пряжи, а спутанный ком ниток от распущенной дурно связанной вещи. За этим нет никакой организации. Попытка показать и раскрыть до конца чувства "треугольника" из двух втулок и одного поршня, связанных друг с другом марксистскими соображениями о собственности, заканчивается чудовищной речевой избыточностью, которая утомляет и за которой ничего не стоит, разве что банальность ("женщина превращает отношения в осиное гнездо" и прочие тромпли, призванные показать поэзию на дурно отштукатуренной стене), выраженная пышными и нафуфыренными метафорами. Эти метафоры образуют навязчивые лейтмотивы, которые упорно не желают связываться в стройную фугу в стиле столь почитаемого Эрикой Кохут И.С. Баха.

Единственное "достоинство" этой книги в том, что ее легко читать.

Устыдившись своей мелкобуржуазности, насаживаю пулемет себе на левую культю и иду на улицу воевать со всемогущей Доксой.

Кайфанул.

Профессор Y (он же полковник Резеда) не выдерживает напора великих идей Селина, который четвертует всех и вся с многоточиями и восклицательными знаками. Незадачливый интервьюер попросту сначала обоссывается, а потом и вовсе с ума сходит.
При этом сам Селин, такой скромный и незаметный, выходящий к людям только после того, как с ног до головы измажется дерьмом, гораздо чище этого гонкуровского идиота.

Полное и бесповоротное тенденциозное УГ, которое я к тому же не осилил дальше античной философии. Зачем вообще такие дурацкие учебники рекомендуют для подготовки к экзаменам, я не знаю.

Особенно понравилась Леонора Каррингтон. Оправдались - Свифт, истеричный Бодлер и все прочие дада-сюрреалисты. И еще про дебилоидного Прометея, уж не помню, кто написал там из них. Хорошее, долгое путешествие.

Насколько Стриндберг-романист - графоман, настолько же Стриндберг-новеллист так себе и Стриндберг-драматург хорош, малые формы ему удаются гораздо лучше. Роман "Красная комната" никуда не годится, он написан так, как, очевидно, писать нельзя, по-дилетантски. Зато пьеса "Отец" по психологическому накалу и тугому узлу, пожалуй, восхитительна. Можно было бы сравнить ее по этому критерию с "Трауром..." Юджина О'Нила, но у них совсем разная литературная и культурная почва. Стриндберг попроще и попрямее, и борется с ветряными мельницами ("He's in a suffragette city"). "Фрекен Жюли" - чуть похуже, писатель растратил весь свой пыл и задор в натуралистическом и вульгарном (и оттого крайне скучном и предсказуемом) женофобстве вступительной статьи. Там же, кстати, можно увидеть, каким новатором он был, и заметить, что корни Театра Жестокости отчасти тут. Юным драматургам на заметку: не разжевывайте эмоциональный и технологический посыл своей пьесы, иначе может статься,что это будет в ней самым замечательным. А, да. И еще ЭТОТ ЧЕЛОВЕК позволял себе критиковать принципы японского театра.

Что касается новелл... То их центральная тема - взаимоотношения между полами и совершенно дубовая критика феминизма.