CherryVamp прочитала

Вымученное разнузданное джазовое веселье на протяжении всех двухсот страниц предвкушало жуткую катастрофу. Бедный, наивный Гэтсби. Он так хотел счастья, так хотел, что в течение 5 лет жил одной лишь мечтой-любовью, от которой он когда-то отказался из-за бедности. Он сделал все, чтобы заслужить Дэзи, он так хотел ей понравиться, он был уверен, что сможет купить ее любовь, если только разбогатеет. Но способы достижения Общества Богатства, Успеха и Возможностей превратили его в ничтожество. Он разбит надвое своими сентиментальными терзаниями и хваткой вора и мошенника, и никто не может понять, кто же он, этот Гэтсби, кто. И даже любовь его — ничтожна, ведь Дэзи бросила его, бросила, когда нужна была ему больше всего.

Гэтсби верил в зеленый огонек, свет неимоверного будущего счастья, которое отодвигается с каждым годом. Пусть оно ускользнуло сегодня, не беда — завтра мы побежим еще быстрее, еще дальше станем протягивать руки... И в одно прекрасное утро...

Вот только для Гэтсби никогда не наступит это прекрасное утро. И дело не в выстреле — он умер немного раньше вместе со своей мечтой и мечтой миллионов американцев.

Дети намного сильнее, чем мы можем о них думать. Они умнее, сообразительнее, сильнее. Мы, взрослые, почему-то изначально считаем их глупыми несмышленышами, только потому что сами уже выучили таблицу умножения. Мы не знаем и даже не видим их. В школах от детей ничего не ждут, лишь бы выучились как-нибудь, и ладно. А дети, чувствуя безразличие, опускают руки, ведь никто не ждет от них ничего выдающегося, зачем и стараться.
Ну, и правда, что может сделать ребенок, чего не может взрослый?
А он может - и намного больше, чем мы в состоянии представить.
Нам нужно научиться верить в детей, видеть в них нечто большее, чем недолюдей и недоличностей, ведь на них можно положиться - до последнего дюйма.

Дочитывать "Тихий Дон" не стала. Заглянула в конец, прочитала, как убили Аксинью, потом Григорий обнял сына, конец. Кто-нибудь может сказать, куда делась его первая дочь? А вообще пост не о том. Читала о том, как Степан бил Аксинью, потом как мучилась Наташка, и закипала от злости, так хотелось всыпать и Степану и Григорию. Все-таки нравы были ужасные. Женщину третировали, как могли... да чего там, насильничать было в порядке вещей! А потом Kinder, Kirche, Küche до старости. Ужас! Кошмар!
А бедная девушка, которую насиловали всем взводом? Я этот эпизод помню еще со школы, так тошно.

Про войну только начала читать. Никто не махнул флажком "Внимание! Бой начался!" Неразбериха, кровь, ад бойни. Мердок детектед.

Шлюха. Водит мужиков, обманывает, спит за деньги, ворует, пьет. Конченая личность.

Так можно описать Холли. Но это все поверхностное, ненастоящее, оболочное. Если попробовать развернуть шуршащую обертку, рукавом оттереть скрипящую новенькую краску, обнажить спрятанное, захочется отвести глаза, как от чего-то стыдного, поруганного, обезображенного. Понимаешь, что от такой безысходности и тоски только и остается, что каждый раз натягивать на изуродованное блестящую фольгу, ходить к Тиффани и мазать губы толстым слоем пахучей помадой. Да, именно так по-женски пытаться справляться. А когда совсем не останется сил терпеть, бежать. Далеко-далеко.

Пусть вас не обманут духи, звонкий смех и помадный поцелуй на открытке. Это еще одна история поломанной жизни.

Жил-был мужик. Страшно лажал во всем, был мелочным, корчил смешные рожи, в общем, самый обычный. А потом ему так - опа! - и повезло. И теперь у него красавица-почти-жена, богатый почти-тесть и отличная работа.
Что это было? О-о. Впрочем, про-мердок детектед.

С такими людьми, как Джеймс, опасно находиться. Они, как маленькие дети, давят, издеваются, насмехаются, чтобы только посмотреть, когда сломается игрушка, когда человек не выдержит и даст сдачи. Им будет больно, но это только их раззадорит, ведь они получат желаемое - крик, удар, страдание. Они одиночки, ненавидят мир и себя, живут муками, страстями и бурями, и эта маленькая победа над другим человеком дает хоть какой-то смысл для существования. Они не приспособлены к жизни. И чаще всего это мужчины, в которых женщин всегда привлекала какая-то болезненная хрупкость, сочетающаяся странным образом с горящими глазами и способной затопить весь мир бурлящей энергией. Их жалеют и пытаются приласкать, но не получают взамен ничего, кроме истерик и страданий... Так может, и не надо пытаться спасти того, кому не нужно спасение?

Это история об отношениях между родителями и детьми — схлестывающихся, как две волны во время шторма, мучащих, как гнойные нарывы, преисполненных обиды, но в то же время любящих и искренних в попытках взвалить на себя хотя бы часть ноши, предназначенной другому.
Отец любит сына, жалея, что не может обеспечить ему будущего, сознавая, что оставит ему в наследство лишь потрепанную Библию и долги, как это сделал до этого его отец. Сын любит отца, боится за него, но стыдится его и не понимает. Подобно многим молодым людям он уверен, что пусть сейчас он беден и несчастен, когда-нибудь он будет жить в белоснежной хрустящей свежестью утренних газет и усыпанной возможностями роскоши. Мальчик даже выдумал свой собственный мир. Он злится на отца — на его наивность, какую-то странную беспомощность, упорное желание ничего не менять. Он уже не может сдерживать поток упреков и кричит:

Там и понимать то нечего! <…> Все, кроме тебя, это знают. Папа, почему ты такой... — Он хотел сказать «глупый», но спохватился, вспомнив четвертую заповедь. — ...такой мнительный? Во всем видишь смысл, которого нет. Почему? Почему ты не успокоишься? Ведь этак никаких сил не хватит!

Отец не пытается защититься, не оправдывается, только жалко поджимает губы и принимает удар. И от этого мальчику становится больно, горько и стыдно — на этот раз за себя. Секунду звенит оглушающая тишина. Я убиваю отца, — вдруг понимает мальчик, пораженный.
Трагедии в отношениях между родителями и детьми нередки. Но конкретно эта трагедия мне кажется особенно глубокой и грустной.

Читать "Бойню номер пять" было очень сложно. Вроде бы написано простым языком, но все равно — сложно. Из 128 страниц я вынесла лишь то, что "в войну играют не супермены, а дети" и то, что в войне нет ничего возвышенного, священного, вроде солдата, прикрывающего своим телом женщину и ребенка и т.д. В войне нет и не может быть поступков, которые можно назвать подвигом и за которые, тем более, можно награждать медалями и орденами. Потому что война бессмысленна. И участвуют в ней не солдаты. Это просто изможденные обросшие щетиной и пропахшие насквозь потом младенцы с голодными желудками, ноющими, как язва.

Часть про "... ни один земной житель не может родиться, если не будет гомосексуалистов. А без лесбиянок дети вполне могли появляться на свет. Без женщин старше 65 дети рождаться не могли. А без мужчин того же возраста могли. Не могло быть новых детей без тех младенцев, которые прожили после рождения час или меньше..." я вообще не понимаю. По прочтении у меня осталось ощущение, что я чего-то недопоняла, будто бы не доросла еще читать Воннегута.

А вообще очень американская книга. Но где же еще писать антиледниковые книги, как не в Америке?

Но главное - это письмо опять ставило Чарльза перед выбором. Попробуем вообразить то состояние мучительного раздвоения, в котором он находился по пути из Лондона на запад, в Эксетер: с одной стороны, он терпеть не мог выбирать; с другой же стороны, неотвратимая близость выбора повергала его в какое-то лихорадочное возбуждение. Он не знал еще экзистенциалистской терминологии, которой располагаем мы, но то, что он испытывал, полностью укладывается в рамки сартровского «страха свободы» — ситуации, когда человек осознает, что он свободен, и одновременно осознает, что свобода чревата опасностями.

Начинала читать любовный роман, а закончила чтением истории становления или, если уж на то пошло, разрушения человека. Сару я не понимаю, как не понимаю ее поступков, этого загадочного ореола тайны, проницательности, безумия... А вот метания и тревогу, которые Чарльз переживает, пытаясь заглянуть в собственное будущее и сделать правильный выбор, можно объяснить и принять. Все его надежды... да-да, вот еще чуть-чуть, и он будет счастлив... Но нет, все снова оказывается не так, как он предполагал, все выходит совсем иначе. Нет системы, нет закономерности, которую можно было бы просчитать, поставить все на кон и оказаться в выигрыше.
Чарльз преодолел страх свободы, но не оказались ли для него таящиеся в ней опасности слишком тяжким бременем?

Увидела в подборке Время.

Если ты говоришь, что когда-нибудь ты сделаешь что-то — когда-нибудь начнешь ходить на курсы вождения, когда-нибудь запишешься в тренажерный зал, считай, что ты ничего из перечисленного никогда не сделаешь.

Начала читать книгу и подумала: "Да это же про меня!" Уже 2 месяца борюсь с прокрастинацией. Мой излюбленный метод - 30 мин. работаю, 5 мин. отдыхаю, 30 мин. работаю, 5 мин. отдыхаю. Теперь за эти самые 5 минут успеваю проверить почту, ответить на письма, посмотреть обновления и пообедать!=)

Дедлайны меня не мотивируют, наоборот, пугают, а вот от процесса научилась получать удовольствие.

В общем, неплохие советы, но дочитать не дочитала, ушла работать над следующей Большой Задачей.=)

Слишком примитивная метафора, хотя она, конечно, лучше всего подходит для реализации идеи. Больше всего меня поразило, с какой готовностью животные верили обещаниям, как легко соглашались с тем, что это их память "подводит".
Приготовьте ручки и блокноты, господа, а, главное, не забудьте мозги.

В ушах гремят барабаны. Сильнее. Ближе. Отчетливее. Лечь, вцепиться пальцами в землю, зарыться, стиснуть зубы и не дышать, не слыша ничего за бешеным стуком сердца, и чувствовать только, что от напряжения сводит мускулы так, будто мир взорвется в следующую секунду.
Думай.
Думай. А думать не получается. Потому что это уже не человек.
Господи, как страшно. Даже не из-за дикарей, которые были в самом начале чинными мальчиками и говорили: "Да, сэр". Страшно потерять себя, обезуметь от страха — животного, нечеловеческого. У меня мороз по коже от последних страниц книги. И, кажется, я даже готова зарыдать вместе с едва не потерявшим разум Ральфом.

Когда я читала первую часть, мне то и дело хотелось закрыть книгу и отнести обратно в библиотеку. Читать было тяжело, а местами даже противно. Тяжело, очень тяжело психологически — из-за бесконечных рассуждений, сосредоточенности, с которой Мердок пишет о каждом событии, каждом чувстве, разжевывая, обнажая каждое движение как души, так и тела — даже рвотного рефлекса! Противно — из-за того, как рассказывает Мердок о жизни Присциллы, как безжалостно подводит черту ее бесполезности и никчемности. «По-моему, Мердок именно так представляла жизнь — в образе пятидесятилетней Рейчел, рыдающей на кровати, раскинувшей рыхлые некрасивые ноги в пигментных пятнах, или в образе Присциллы, размазывающей желто-розовую дрянь по бесцветной дряблой коже», — так я писала о книге, когда читала первую часть, и все еще считаю, что старение по Мердок — процесс мерзкий и ужасный.

Послесловия переворачивают книгу с ног на голову, разрушают построенные образы персонажей, и тем еще сильнее подчеркивают главную мысль романа, идею, которую Мердок воплотила в книге.

Последнее

Почему вы это сделали?

все еще гремит в ушах.

Кто такой Черный Принц, довлеющий над судьбой Брэдли? Он упоминается за книгу всего один раз. «В шахматной партии с Черным Принцем я, возможно, сделал неверный и роковой ход».

У Пратчетта тоже есть безглазый Рок. Он тоже играет в шахматы, но когда против него выступает Госпожа, неизменно проигрывает. Человек, больной Альцгеймером, пишет о надежде. Подумать только. У Мердок Рок изначально представлен победителем.

Удивительно, но каждый день мы читаем газеты про страшные убийства, катастрофы, несчастья, смотрим новости и продолжаем верить, что уж с нами-то все устроится по-человечески. И смерть будет тоже человеческой.

Прочитав книгу, я будто взглянула на мир глазами Брэдли — мужчины под шестьдесят, которому остается лишь грустно усмехаться, когда малышка Джулиан замечает, что ей, двадцатилетней девушке, нужно спешить, потому что в ее распоряжении осталось слишком мало времени...

Взглянула глазами никогда не покидавшей своей головы Присциллы, ощутила запах тлена изможденного, никогда не использовавшего силу тела, пота, свалявшихся колтуном блеклых волос и почувствовала сильнейшее отвращение.

Взглянула глазами Рейчел и ощутила тот самый огонь, о котором она говорила — беспощадный, сильный жар, пугающий своим безжалостным спокойствием и целеустремленностью.

Взглянула глазами Фрэнсиса — человека, которого пинали всю жизнь, с маленькими подобострастными слезящимися глазками и сложенными в молитве руками.

Взглянула глазами Джулиан — ах, малышка Джулиан, так позврослевшая в послесловии!.. — она вся в последнем письме.

Только в книгах и фильмах есть конец — определенный, логичный, последовательный. Не важно, хороший он или плохой, но до нас ясно доносят, что случилось, почему и какой урок из этого увиденного или прочитанного необходимо вынести. Жизнь этой восхитительной определенности лишена. Она нелепа, представляет собой путаницу и неразбериху в отношениях между людьми, которые сами запутались и не знают, чего хотят. Над жизнью властвуют случайность и рок. Но, даже осознавая это, люди все равно будут верить в Госпожу и в то, что «уж с ними-то все устроится по-человечески».

Иначе нельзя. Иначе можно сойти с ума.

Жизнь человека должна проходить в движении, иначе пространство заменит время. И хотя будет казаться, что его много, на самом деле его будет чуть-чуть, и оно будет крошечным и хрупким, как стеклянный зверинец Лоры.
Вперед! Дальше! Выше!
Прочь из стеклянного зверинца — к бесконечным городам, странам и целям. К движению и жизни полной грудью.

В этой пьесе нет героев, кроме одной героини — вертихвостки и обольстительницы Госпожи Правды.

Правда опасна.
Она, как спящий пес, — не буди, остерегись, ведь ты можешь узнать то, что тебе совсем не понравится. Она, как поворот на скорости шестьдесят миль в час — кто знает, справишься ли ты с управлением. Она, как Мартин Кэплен, — каждый алчет ее, но мало кому она принесла больше пользы, чем вреда.
Лучше жить полуправдой, недомолвками, иллюзиями, никогда не вороша прошлое. Или жить правдой вообще.

Вы не желаете взглянуть реальной правде в глаза. Выдумали себе какой-то рай, в котором и обретались, а теперь, выбравшись оттуда благодаря потраченным за целый вечер усилиям — и, заметьте, вы сами этого захотели, — теперь строите дурацкий ад, в котором отныне намереваетесь пребывать.

Замечательная пьеса. Если будет возможность, обязательно посмотрю спектакль.

Закончила "451° по Фаренгейту". Пока читала, никак не могла отделаться от странного состояния дежавю. Ворочаясь в постели поздно ночью, наконец, поняла, с чем оно связано. С музыкой. Кажется, я теперь знаю, почему мне так не нравится слушать музыку, особенно в наушниках. Она, как "родственники" на стенах, заполняет мозг ядовито-розовым туманом, вспыхивает и рассыпается бессмысленным разноцветным фейерверком, колотит по черепной коробке железной палкой, обездвиживает холодным поцелуем, которому нет сил сопротивляться. Она, как механический пес, способна вонзать в мозг прокаиновую иглу, парализуя чувства и мысль, не позволяя сосредоточиться, забирая бесценные секунды и минуты, которые можно посвятить чему-то действительно важному.

- Теперь скажите мне, зачем вы пришли?
- Мне нужно поговорить, а слушать меня некому. Я не могу говорить со стенами, они кричат на меня. Я не могу говорить с женой, она слушает только стены. Я хочу, чтобы кто-нибудь выслушал меня. И если я буду говорить долго, то, может быть, и договорюсь до чего-нибудь разумного.

Быть может, я сошла с ума, но музыка в наушниках действительно кричит на меня.

Это сказка для взрослых, а не для детей. Перечитав ее сейчас, поняла, что, к сожаленью, я очень-очень взрослая с вагоном глупых принципов и тележкой предубеждений...

- Я не понимаю, как ты можешь любить обезумевшую стаю птиц, которая только что пыталась убить тебя.
- Ох, Флетч! Ты не должен любить обезумевшую стаю птиц! Ты вовсе не должен воздавать любовью за ненависть и злобу. Ты должен тренироваться и видеть истинно добрую чайку в каждой из этих птиц и помочь им увидеть ту же чайку в них самих. Вот что я называю любовью.

А я назову, пожалуй, эту книгу лицемерной лживой сказочкой, поскольку пропогандирующий стремление к знаниям и проповедующий любовь к ближнему Джонатан совершенно по-свински отнесся к родителям, заботясь только о своих расчудесных полетах и наплевав на все остальное.

Книги о войне всегда интересны тем, что они позволяют взглянуть другими глазами на события, представленные в учебниках по истории сухими цифрами, наименованиями дивизий, именами генералов. Помню, мне особенно нравилось учить про войну: запоминался материал гораздо легче, чем темы вроде «социально-экономическая политика неоконсерватизма». Но война — это, прежде всего, люди, которые уже сами не понимают, зачем воюют, которым ничего не остается, кроме как ждать, пока политики не сядут в кружок и не подпишут какую-нибудь провозглашающую мир бумажку.
Война во Вьетнаме глазами Грина — это американец Пайл, стремящийся к демократии человек «высоких принципов»; англичанин Фаулер, исполненный горького цинизма и предпочитающий ни во что не встревать; и Фуонг, безмолвная, как сам Вьетнам, умоляющий перестать навязывать народу лживые книжки о «спасении цивилизации».

Странная книга. Как клубок, разматывающийся с каждой страницей. Вроде бы раскрывается тема и проблема лишнего человека в обществе, а вроде бы и нет... Нет, нечто более глубокое и скрытое. Не такое простое. Вообще многие персонажи, которые однажды увидели, что общество прогнило, выбирают свой собственный путь, отличающийся от сотни одинаковых путей, сливающихся в одну проторенную дорогу дельцов и прочих обывателей. Но оказывается, есть и те, кто остается кружить над пропастью, балансируя на самом ее краю.
Холден ищет что-то, что не будет, как он выражается, «липой», что будет чем-то настоящим, правильным, как, например, мальчик, выбросившийся из окна, или его одноклассник, который рассказывал бы лучше всех, если бы ему постоянно не орали: «Отклоняешься от темы!» Звучит иронично, поскольку сам он вовсе не является примером для подражания. Повторяя за Антолини, я думаю, он еще не нашел свой «образ мысли», не нашел себя, не нашел то, что любит и по-настоящему ценит, за что ему бы стоило бороться. А найдет ли?

Таню Гроттер я начала читать еще в школе. Прочитала первые три-четыре книги и забросила серию. Юмор я предпочитаю больше пратчеттовский, он не сыплет шуточками, которые в скором времени уже начинают надоедать, а вплетает их в сюжет. Просто и изящно. Но оставим Пратчетта в покое.
Вчера вдруг спонтанно так захотелось узнать, чем же история закончилась. Узнала... Нет, что вы, все отлично, но я откровенно пролистывала во многих местах. Ох, уж эта философия! Емец переливает из пустого в порожнее и топчется на месте. Еще меня крайне позабавил конец — Ванька и Таня используют волшебный цветок, чтобы понять, что они на самом деле чувствуют (самим не судьба), а потом решают переселиться в глухомань, чтобы жить скромно, как обычные люди, практически не пользуясь магией. WTF? Впрочем, неудивительно: все, что они хотели от магии, они-то уже получили.

Я даже не дочитала этот бред. Мой мозг и так неоднократно пытались уложить на лопатки и грязно изнасиловать. Так что он предпочел притвориться плавленым сырком, и оставшееся время я просто тупо пялилась на волны и была очень счастлива. Почему-то именно на пляже любой пухлый томик Лондона превращается в какой-нибудь пошленький романчик с Мери-Сью, опасным красавцем, большой и чистой и кучкой злодеев-неудачников.
Кстати, на примере этой несчастной книжонки я убедилась, что Мери-Сью, которую обычно характеризует то, что она не хочет ни во что ввязываться, которая кажется самым бесперспективным противником, а в итоге надирает задницы плохим парням каким-нибудь самым неожиданным способом, так вот Мери-Сью без всего этого кажется еще более неправдоподобной, чем Мери-Сью, обладающая всеми этими качествами. Вот так парадокс, ребята! Она и красотка, и умница, и замечательна в сексе, и на охоту за вампирами ее и звать не надо — сама прибежит! Даже Китнисс в Голодных Играх и то выглядит правдоподобнее. ><

Я прочитала 28 электронных страниц в начале и еще 10 страниц в конце. Большего эта книга, по-моему, не заслуживает. С первых страниц понятно, чем все дело закончится. И это не та книга, которую стоит прочесть несмотря ни на что. Киз давит на жалость и растекается соплями, захлебываясь в них. Это омерзительно.