Anomaly_Mushroom прочитала

Книга начинается с обложки. Обложки бывают нейтральными, к примеру, зелёные с золотым теснением книги классической художественной литературы, которые выпускает издательство «ЭКСМО». Или нейтральными, но в то же время роскошными – бордовые книги, с чёрной подложкой на корешках и золотым теснением издательства «АСТ». Бывают обложки, намекающие на сюжет или главных героев книги, например, «Парфюмер» Зюскинда. Или обложки, которые служат неким условным предупредительным знаком – вроде нынешней оранжевой серии, подчёркивающей «альтернативность» литературы. Короче говоря, обложка – это важная часть книги, обладающая своей особенной информативностью, которая помогает сформировать впечатление от произведения в целом. Обложка романа «Утопая в беспредельном депрессняке», отбивает желание её читать. А в сочетание с названием вообще порождает потребность откинуть её от себя куда подальше.
Первую часть этой книги, а это около двухсот страниц, я читала примерно две недели. И это не потому, что я медленно читаю, а потому что книга входила в меня с таким скрипом и натугой, что прочитать больше пятнадцати страниц за раз я просто не могла. В какие-то моменты она меня откровенно бесила. Патетический пафос, загримированный эдаким свободным наплевательским отношением к жизни, дешёвые сцены секса, как из женских любовных романчиков в мягкой обложке, отсутствие динамики, и самое ужасное – перевод. От фразы «Вот хрен!», которую один из главных героев произнёс миллион раз, аж передёргивало. Ну, кто, ну вот кто у нас в сердцах восклицает «Вот хрен!»? «Вот блин!» - говорят, «Вот б..ть!», в конце концов, но точно не «Вот хрен!». Перевод – это своего рода адаптация, и даже ребёнку ясно, что дословного перевода в художественной литературе быть не может.
Но зато вторая часть книги, под названием «Я от «А» до «Я» меня увлекла, что ценно – неоднократно насмешила, её я прочитала очень быстро, с живым интересом и большим желанием узнать, чем дело кончится. Но, несмотря на то, что желание моё исполнилось, удовлетворения от прочтения я не почувствовала. Было такое ощущение, что я с жадностью смотрела фильм, а закончился он лишь потому, что кто-то ножницами перерезал плёнку. Одним словом, скомканный финал. Не произошло этого финального залпа, после которого наступает священный катарсис. Но всё же, эта вторая часть если и не вытянула всю книгу в ранг хорошей, то, по крайней мере, реабилитировала её, сделав читабельной. Я бы оценила это произведение на 6 баллов из 10.

Вольтер неожиданнейшим для меня образом оказался остроумнейшим человеком, способным на едкости, колкости, гротеск, иронию и даже самый что ни на есть сарказм. Имя Вольтер всегда ассоциировалось у меня с человеком в пенсне и седым париком, таким до скукоты уважаемым, рассудительным, неким сборным образом натурального философа просвещения. А оказалось, что у этого человека была сложнейшая судьба со всеми присущими ей атрибутами. Как писатель он подвергался гонениям, его книги сжигали, его драмы не ставили в театре, каждое слово Вольтера проходило жесточайший контроль и цензуру. Он вынужден был скитаться по разным странам, чтобы не угодить за решётку, он натерпелся от книгоиздателей, монахов, светского общества, разбойников. Одним словом, ему пришлось тяжело.
И всё, что ему пришлось пережить, все мировоззренческие коррективы, которые Вольтер внёс посредством различных невзгод, нашли своё отражение в самой глубокой из его философских повестей - "Кандид, или Оптимизм".
Эта повесть - пародия на авантюрные романы того времени, с присущими им неожиданными поворотами сюжета, бешеной динамикой, мексиканскими страстями. Ей богу, пока читала, несколько раз ловила себя на мысли о том, что по этой повести и были сняты все мыльные оперы со времён их сотворения. Однако пародия, на то и пародия, что сходство приобретает оттенок комизма. К примеру, приключения героев с их неоднократными гибелью и воскрешением настолько утрированы, что кажется неправдоподобными до смешного; достигнутая, казалось бы, цель теряет свою ценность и становится обузой; прекрасные герои, вопреки обычаю авантюрных романов, не остаются прекрасными - они стареют, грубеют, дряхлеют и становятся сварливыми.
Главная философская концепция, высказанная Панглосом и выражающаяся мыслью о том, что мы живём в лучшем из миров и, что не происходит - всё к лучшему, не выдерживает никакой критики. Ибо герои видят настолько пробивные ужасы жизни, что в их полезность верится с трудом. Зато, мысль, высказанная Мартеном - о том, что миром правит зло, человеческие пороки, ужас и беззаконие, к сожалению, находит полное подтверждение.
Чудесно и с непревзойдённым изяществом проходится Вольтер своею едкой иронией по театру, врачам, монахам, философам, служанкам, высокому роду, армиям, государственному устройству и многому другому. Досталось всем, и я думаю, что мало не показалось точно.
Что касается страны Эльдорадо, здесь у меня моментально возникли ассоциации со страной Гуигнгмов Дж. Свифта. Утопическая, идеальная картина существования людей в любви, счастье и безмятежности. Вольтер здесь пошёл даже немного дальше - он наделил своих идеальных людей способностью чувствовать, чего не было у милых лошадок Свифта. Однако всё равно чувствуется недоделанность этой утопии. Само собой разумеется, почему Кандид не остался там, несмотря на все уговоры. Счастливые и довольные друг другом жители страны Эльдорадо изолированы от всего мира, они достигли своего апогея в развитии, им больше не к чему стремится, а это как минимум скучно и нецелесообразно. Совершенство - оно на то и совершенство, что не досягаемо и этим ценно.
А финал трогает. Он пропитан безмолвным отчаянием, тихим криком души, безысходностью Если посмотреть на финал с точки зрения композиции, то на первый взгляд, он выглядит нелепо, после таких динамичных, невероятных событий. В этом и соль, ибо выходит что заветная цель, ради которой мир почти перевернулся не стоила всех проделанных усилий. А герои, которые ради этого финала возвращались с того света обречены на серый рутинный быт, в котором они обрели если не счастье, то хотя бы покой.
"- Все события неразрывно связаны в лучшем из миров. Если бы вы не были изгнаны из прекрасного замка здоровым пинком в зад за любовь к Кунигунде, если бы не были взяты инквизицией, если бы не обошли пешком всю Америку, если бы не проткнули шпагой барона, если бы не потеряли всех ваших баранов из славной страны Эльдорадо, - не есть бы вам сейчас ни лимонной корки в сахаре, ни фисташек.
- Это вы хорошо сказали, - отвечал Кандид, - но надо возделывать наш сад."

Тысячу раз в детстве видела столь нелюбимый мною фильм о Гулливере и лилипутах и, разумеется, знала о существовании книги, по которой этот фильм был снят. Но так как я даже фильм не могла досмотреть до конца, за книгу браться и не планировала. Тогда я ещё и предположить не могла, что помимо тягостных мне лилипутов и более или менее интересных великанов, история о путешествиях Гулливера содержит в себе ещё две признанные щедевральными части.
Вышеупомянутые мной лилипуты, даже спустя более десяти лет, не нашли положительного отклика в моей душе. Несмотря на нарочито уважительное описание их жизни и быта, на восторженные отклики путешественника о здравомыслии королей обеих стран, на все достоинства и таланты маленьких жителей, лилипуты показались мне самыми гнусными и отвратительными, лживыми и подлыми героями из всех, кого Гулливер встречал в своих невероятных странствиях. Было такое ощущение, что рост этих людей обратно пропорционален их порокам; что вся масса недостойностей, присущих обычным людям - великанам для лилипутов, неведомым образом вошла в души этих "крошек". В моей больной, воспалённой фантазии даже родилась ассоциация с великим грехопадением, где предметом, скопившем в себе всю нечестивость, было самое обычное маленькое яблоко, из-за которого по легенде страдает весь род человеческий. И то, как был встречен Гулливер, и то, как король Лилипутии захотел использовать его для захвата Блефуску, и то, из-за чего враждовали страны и партии и то, как несправедливо обвинили путешественника во всех смертных грехах, и то, как его хотели убить - всё этого является ярчайшими примерами подлости и мелочности этих стран и людей. Другое дело, что эта часть книги очень важна за счёт изобилия всевозможных аллюзий и намёков на современность автора, иронии и даже жёсткой сатиры, а я очень люблю подобные заметки на злобу дня.
Далее путешественника волею судьбы заносит в страну великанов. Мне показалось, что в этой части как-то больше сюжетного повествования, всевозможных описаний, чем памфлетного сатирического содержания, кроме, разве что тех моментов, когда автор описывает законы своей страны и воспевает любовь к своему отечеству - здесь ирония сквозит в каждой строчке. Великаны, по сравнению с лилипутами показались мне настоящими добряками. И сама история увлекательной сказкой с вполне счастливым концом. Кстати, несмотря на то, что Гулливеру постоянно сопутствует удача и он остаётся цел и невредим, его спутников неизменно постигает смерть. И меня смущает то, с какой лёгкостью читателю сообщается об этом в двух предложениях, как о самой заурядной и незначительной детали.
Третья часть, на мой взгляд, уступает остальным по своей образности, но не по содержанию, которое мы видим "между строк". Здесь, во-первых, забавляют аутентичные персонажи, во-вторых, не просто ирония, а самые настоящие нападки автора на многочисленные устои современного общества. Третья часть - это мост, переход к настоящему апогею книги.
Путешествие в страну Гуингнмов - это то, ради чего писалась эта книга, и то, ради чего стоило её прочитать. Здесь все метафоры кристальны прозрачные, а вся идейная сторона содержания утопична. Ясно, что автор предлагает людям некий идеал, концепцию правильной жизни, но невооружённым глазом и не заметишь главной, на мой взгляд, подоплёки. Если спросить у тех, кто прочитал эту книгу о том, как они относятся к очаровательным лошадкам, к их устоям и образу жизни, то получишь противоречивый ответ. С одной стороны, всем хочется сказать - да, это хорошо, это правильно, это достойно. А с другой стороны, гложет какая-то червоточинка, что-то вот не так, а что - непонятно. И здесь дело даже не в том, что человеку неприятно видеть себя в образе отвратительных еху, ведущих себя хуже всякой твари. А в том, что немым укором висит в воздухе недовольство этими, казалось бы, самыми совершенными созданиями на земле - гуигнгнами. Всё дело в том, что Свифт дерзнул осудить два основополагающих постулата философии рационализма, правившую в эпоху его жизни. Первый - это идея о естественном человеке, которая сводилась к тому, что человек идеален, когда он находится в природных, естественных для него условиях. Свифт создал эти условия и поместил в них человека. А что получилось? Получилась катастрофа, получился отвратительный и мерзкий еху. Второй постулат - это преобладание разума над чувствами. А идеал абсолютного преобладания разума над чувствами воплощают в себе сами гуингнгмы. И в этом их большой недостаток, потому что нам они представляются холодными,бездушными и даже немного тщеславными. Поэтому, когда мы читаем о том, что самка гуингнгмов пришла в гости "к друзьям" и попросила извинения за отсутствие мужа, в силу того, что тот утром скончался, внутри нас передёргивает. Это ненормально, это бесчувственно, а значит - бесчеловечно. И здесь, мы будто находим оправдание в своих пороках, отдавая в них отчёт, разумеется.
Одним словом книжка сложная и интересная. Кстати, я полностью поддерживаю мнение о том, что проходить это произведение в рамках школьной программы не очень правильно. До "Путешествий Гулливера" нужно дорасти, тогда из этой книжки можно будет извлечь для себя определённую пользу.

Проснувшись в шесть утра в похмельном бреду, я поняла, что уснуть больше не смогу, и поэтому мне срочно нужно занять себя чем-нибудь интересным и не требующим каких-либо телодвижений. Поводив взглядом по книжным полкам, я заприметила новое творение Пелевина, о котором была сполна наслышана. Решив, что это тот самый шанс, наконец, прочесть эту книгу, я нырнула в этот уже хорошо знакомый мир цинизма и желчи.
Итак, начну с начала. А начало книги – это её обложка. Всегда была склонна полагать, что у меня есть чувство юмора, но всё же грань между смелым юмором и эссенцией чернухи никто не отменял. Думаю, что телепузик с прострелянной головой, обрамлённый в сердечко из блёсток – это уже чернуха. И какая бы социальная ирония и обличительность пороков современной культуры не была бы в этой обложке заложена, считаю её отвратной, ибо выступаю за более тонкие приёмы иронического содержания.
Теперь ближе к теме. Первая повесть («Зал поющих кариатид») показалась мне неким симбиозом более ранних Амира В и Священной книги оборотня. Уж больно похожие приёмы, слог, тематика, не говоря уже об аллюзии, поместившейся на майке дяди Пети «Glamour and Discourse». В творениях Пелевина, где сквозит тема проституции, гламура и иже с ними, я придерживаюсь такого принципа оценки: «Не затошнило – значит нормально». Меня не затошнило, напротив было весьма интересно читать, да и концовка порадовала. Мне вообще показалось, что концовки здесь – это важнейшая часть концепции, ибо в памяти всплыл один из любимых образов Пелевина – пятиногий пёс пиздец. А книга эта состоит из пяти повестей, каждая из которых так или иначе заканчивалась пиздецом, ежели пользоваться терминологией автора.
Вторая повесть («Кормление крокодила Хуфу»), несмотря на философскую приправу, порадовала меньше. Быть может, я совсем очерствела и «зажралась», но не пробрало совсем. Не нравится мне подобная подача идейного содержания. У меня это вызывает стойкие ассоциации с теми ситуациями, когда кто-то навязчиво пытается блеснуть остроумием и начинает очень неудачно и неуместно шутить, при этом заискивающе смотря на снисходительно улыбающуюся публику, будто моля про себя: «Ну оцените, ну посмейтесь, ну ведь гениально же!».
Третья повесть («Некромент») привела меня в неописуемый восторг. Мне понравилось решительно всё. Во-первых, хотелось бы отметить приём репортажности, благодаря ему, книжка ближе к середине не потеряла своей свежести, как это часто бывает в книгах Пелевина. Эта повесть была чем-то вроде шоковой терапии, которая, как известно, в некоторых случаях весьма полезна, т.к. помогает сорвать пелену и воспринимать всё с большим энтузиазмом. Во-вторых, сам сюжет хорош. Очень необычен для автора, но с другой стороны, учитывая сферу (а правильнее сказать сферы) его интересов, не противоречит ожиданиям читателя. В-третьих, в этой повести очень много тонкостей заслуживающих отдельного внимания. К примеру, словосочетание «лежачий полицейский» приобретает новые смысловые оттенки в связи с контекстом. Или список громогласных заголовков, где терялся заголовок этой, казалось бы, шокирующей истории. Много проблем и тем было мельком поднято в этой повести. И здесь это было сделано как раз так, как я люблю – остроумно и тонко, с эдаким изяществом истинного художника слова.
Четвёртая повесть («Пространство Фридмана») снова злободневная тема, забитая до полусмерти, обтрёпанная языками миллионов. Здесь, на мой капризно-субъективный взгляд, Пелевин перестарался с метафоризацией. Я искренне люблю практически все приёмы изобразительно-выразительных средств русского языка, но как говорили древние римляне: «Миром правит Рим и мера». И ежели Рим позиции сдал, то мера вполне имеет право на существование в роли главенствующего принципа любого искусства. Из-за принципиально важной мишуры, эта повесть запомнилась мне менее всех остальных.
И, наконец, пятая повесть («Ассасин») произвела на меня действие умиротворяющее. Милая сказка, с хитросплетениями суровых реалий. Этот арабский колорит, сказовая направленность, аура обмана и некоторой обречённости – всё это вызывало такую светлую печаль, тихую грусть. И даже комментарии всевозможных экспертов о гашише, не лишили эту историю своеобразной романтики. Комментировать комментарии я не буду, ибо даже сама задумка этого тавтологично звучит, что уж об исполнении говорить.
Общее впечатление от книги – на твёрдую четвёрку. Как обычно в таких случаях бывает, есть в книги и прелести и недостатки. Одно могу сказать точно – все вопли относительно полного, окончательного и бесповоротного фиаско книги, на мой взгляд, абсолютно беспочвенны. Ибо книга самодостаточна , интересна, а ещё она выигрывает у «Священной книги оборотня» и «Ампира В», что свидетельствует не о регрессе, а о прогрессе.
P.S. Всё высказанное здесь является абсолютно субъективным мнением, не претендующем на истину в последней инстанции.

Правду говорят, что лучше поздно, чем никогда. К своему огромному стыду, я не читала эту книгу ни в детстве, ни в отрочестве и добралась до неё только позавчера. Прогуливаясь по родному городу, я забрела на книжный развал, а с учётом того, что в кармане у меня в этот момент было сто рублей, на приобретение чтива я мало рассчитывала. Однако мне удалось приобрести аж две книги, среди которых оказалось бессмертное творение Артура Конан Дойля.
И вот на днях я, будучи на даче, завалилась на гамак и не слазила оттуда до глубокого вечера - читала. Что тут скажешь, я получила безумное удовольствие от прочитанного. Читается на одном дыхании, остановиться невозможно, загадки хитры, разгадки блестящи, персонажи и обстановка, к моему неописуемому восторгу, необыкновенны колоритны. И всё ещё невероятным образом сочетается с незамысловатой формой и ясным лаконичным языком. После Шерлока Холмса очень трудно переключится на чтение другой книги, т.к. из головы я долго не смогу вытеснить образы Дойля.
Белой завистью тем завидую, кому только предстоит ещё познакомиться с приключениями гениального сыщика.

Два тома "Дневника писателя" в строгом, но чарующе красивом переплёте мне подарили на день рождения, чему я была несказанно рада. "Дневник писателя" - это журнал, выходивший в 1876-1881 годах, единоличным автором которого был, как не трудно догадаться, господин Достоевский.
Мне эти, с позволения сказать, труды были весьма и весьма интересны в силу моей специальности (я учусь на журналиста), поэтому я с огромным воодушевлением принялась за книги.
Но кто бы знал сколько противоречивых чувств вызовет во мне публицистика господина Достоевского. Это всегда трудно разочаровываться в идеале. И я сейчас не претендую на какую либо оценку его слога, правильности/неправильности его мыслей, ибо не мне с Достоевским в этом плане тягаться - тут спору нет. На самом деле, всё дело в том, что у меня сформировались ложные представления о Достоевском не как о писателе, а как о личности. Эти представления, взявшиеся (как я теперь сама понимаю) из моей головы и не более ещё в школе, как оказалось диаметрально противоположны действительности, а Достоевский, казавшийся мне чуть ли не идеалом как личность, оказался человеком с которым я могла бы сутками спорить решительно о большей части из того, что он написал в своём журнале.
Кроме того, мысли, которые писатель излагал в "Дневнике" показались мне излишне параноидальными, больными, кататоническими, да и вообще, по моему скромному, ни на что не претендующему мнению, Достоевский как публицист показал себя не с самой лучшей стороны.
Мне показалось, что на протяжении обоих томов, в словах Достоевского было слишком много визгливости, суеты и даже фанатизма, которые указывали больше не на позиции автора по тому или иному вопросу, а на болезненное состояние его головы.
Так или иначе, теперь при прочтении других произведений Достоевского, мне придётся стараться абстрагироваться от тех знаний о его персоне, которые я получила из "Дневника".
Но есть безусловно и один положительный момент: в этом журнале было напечатано две повести Достоевского: "Кроткая" и "Сон смешного человека", которые понравились мне фантастически, как и другие впрочем художественные его произведения, с коими я имела честь ознакомиться ранее.
Фанатам Достоевского рекомендую ознакомиться с "Дневником" хотя бы ради того, чтобы сверить ощущения, от чего-то мне кажется, что каждый откроет для себя новые грани в этом необычном, талантливом человеке.

3 сентября в 130 аудитории Воронежского Государственного Университета факультета журналистики сидят пару сотен новоприбывших студентов. Идёт лекция по предмету, который называется "Основы творческой деятельности журналиста". Наш преподаватель Татьяна Николаевна Хомчук-Чёрная диктует список литературы, который нам нужно прочитать к зачёту. Этот список столь велик, что у студентов глаза на лоб лезут.
Приблизительно представляя себе, какой невероятный объём всевозможных материалов мне придётся проштудировать, я спустя пару месяцев иду в библиотеку. Так как фамилия автора начинается с буквы "а", книга под названием "Ради единого слова" стоит первая в списке. Прошу библиотекаря выдать книгу, получаю красный потрёпанный десятилетиями томик. Вид у книги настолько непрезентабельный, что возникают малодушные сомнения по поводу качества её содержания...
Семь часов вечера, наконец, села за книгу - читаю. И понеслось... Интереснейшие комментарии, эмоциональные рассказы, огромное количество нужных советов, подкреплённых яркими примерами. При этом динамика книги просто невероятная: читала её задыхаясь, иногда насильно заставляла себя возвращаться к ранее прочитанным страницам, чтобы более вдумчиво прочитать, попытаться проанализировать полученную информацию и очистить её от примеси захлёстывающих эмоций. Автор книги - советский журналист, проработавший большую часть своей жизни в этой сфере. Само же произведение написано тридцать лет назад и поэтому, просто диву даёшься, что эта книга настолько актуальна. Она ничуть не потеряла своей значимости и привлекательности, своей "интересности" и колорита. Не перестала быть объективной несмотря на то, что сменилось уже не одно поколение. Стиль Аграновского не то что тоску не навевает, а заставляет трепетать от того с каким тактом написана книга, от того насколько ненавязчивы советы мастера, от того, что он не боится выставить себе в каких-то ситуациях не в лучшем свете, от того, что искренне желает поделиться своими знаниями и по возможности помочь полчищам молодых журналистов.
Прочитала книгу и, понимая, что там, в библиотеке, за ней целая очередь из таких же бедолаг как и я сама, с некоторым неудовольствием пришла возвращать этот красный, потрёпанный десятилетиями томик, ибо теперь я уже была влюблена в него.

Эсхил - первый из плеяды древнегреческих трагиков, быть может потому его Прометей Прикованный слишком каноничен по своей форме. Первооткрыватель в области трагедий наделяет свои произведения торжественным пафосом, не менее торжественным трагизмом, которые в свою очередь проявляются в божественных распрях. А в результате всё настолько чинно, настолько высоко, что человек обычный не чувствует причастность, поверхностно воспринимает и горе, и трагизм.
По сравнению с тем же Сафоклом, герои которого хоть и царского рода, однако ж люди, Эсхил пишет слишком отсранённо, вкладывая мысли в уста богов, лишая трагедию постоянных сомнений, множества конфликтов, подозрений, а главное динамичности. Всё очень однолинейно, если не считать рассказ о жизни Ио, и полностью лишено эффекта неожиданности, напряжённости.
В связи с этим, ценность сюжетная и ценность художественная немного уступает трагедиям последующих представителей данного жанра, но ценность литературная и ценность первооткрывательская неизмеримо высока, ибо мы имеем возможность проанализировать то как всё начиналось, композиционно сравнить трагедии Эсхила с трагедиями других трагиков, выявить основные изменения, узреть прогресс. Прометей Прикованный - это эдакая отправная точка, от которой исходят величайшие литературные творения античности.

Оценивать буду по порядку.
Итак, Царь Эдип. В процессе чтения я поняла, откуда пошли традиции лихо завёрнутых трагических сюжетов у таких авторов как Маркиз де Сад: отцеубийство, инцест, кровосмесительные сложные ужасные с точки зрения морали и нравственности связи – всё здесь. Трагедии античности – первоклассный ценнейший фундамент многих эпохальных, блестящих произведений. Здесь же берут начало и многие вечные вопросы, актуальные и по сей день – царь Эдип, верный и преданный глава своей страны, правящий гуманно и по справедливости, милосердный и благородный, призрев элементарное сочувствие человека к себе любимому, подвергает себя страшному наказанию за нечаянно свершённое им преступление, лишает всего сам себя, оставаясь до конца преданным закону, чести и благородству. А как бы сделал бы на его месте другой человек – наказал бы себя, следуя закону, или нашёл оправдание, заботясь о своём благополучии? Ореол отчаяния и безысходности, витающий над героями трагедии растворяет в себе всё существо читателя. Кроме того, лёгкий, приятный и уже привычный гурманам стихотворный размер не мешает быстрому восприятию текста.
Далее, Эдип в Колоне – эдакая промежуточная стадия между двумя выдающимися творениями Сафокла. Возникает впечатление того, что трагедия об Эдипе в Колоне создана в качестве переходного момента, логической связки перед следующей бедой рода Лабдакидов, для того чтобы читатель узнал о судьбе уже знакомого героя и о предпосылках новой истории. В общем, эта трагедия пронизана каким-то нигилистическим настроением, глубокое внимание уделяется психологическому аспекту.
И, наконец, Антигона. Самая выдающаяся, на мой взгляд, трагедия из этой трилогии, очень пронизывающая и словно хлыстом бьющая по психики читателя. Опять таки мы видим постановку вопроса о долге и чувстве.
Одним словом, это три необычайно гармоничных и пронзительных творений, и они безусловно достойны прочтения.

Слово о полку Игореве как произведение в первую очередь отличает то, что оно очень конкретно направлено - это прагматическое чтиво, со своей предопределяющей повествование идеей. Хотя бы поэтому рассматривать его как художественное произведение трудно, но вполне возможно и более того, видимо, именно так и нужно делать.
Колоритный рассказ неизвестного автора о славном князе Игоре, который из-за своего тщеславия подвергнул всевозможным напастям всю Киевскую Русь очень эмоционален и способен заставить проникнуться эпохой того времени, а так же задуматься над пресловутыми, но в тоже время всегда актуальными "вечными вопросами". Неоднозначность главного героя усиливает интерес к этому произведению, потому как несмотря на то, что яркие наивные контрасты хорошего и плохо, доброго и злого всё ещё на лицо, автор представляет нам Игоря с разных сторон, проводит эдакий завуалированный психологический анализ и предоставляет возможность читателям, с которыми он ведёт непрерывный диалог, выработать отношение к Игорю, как к главному герою произведения, самим - это несомненное новаторство в древнерусской литературе.
И кроме того, чтиво подобного рода - это как минимум трогательно, ибо мы прикасаемся к нашим корням, к нашей истории и пропускаем события давно минувших лет в свою душу.

Книга читается по-нарастающей. Чем дальше - тем интереснее. Написана она вполне в духе Пелевина - много цинизма, много нигилистических теорий, немного бульварности - для смака.
Ампир В не сравниться с Чапаевым или с Поколением П, но читать его интересно и почти приятно.

Светлая книжка, добрая, будто детская сказка, но отчего то именно это и испортило её в моих глазах. Слишком идеализированное представление о мире. Мысль о том, что если ты чего-нибудь желаешь очень сильно, вся Вселенная помогает тебе достигнуть этого сама по себе бесценна и справедлива и наполняет душу и сердце читателя надеждой, дарит какое-то тонкое как прекрасный аромат вдохновение.
Но чрезмерная идеализация и отсутствие по-настоящему серьёзных перипетий делает это книгу приторной, как лицо смазливой блондинки и лишает её изначально прекрасного смысла.