Саша Соколов. Школа для дураков. Между собакой и волком

С одной стороны, сетовать-то особо не на что. В эссе «Ключевое слово словесности» Соколов ясно говорит о своём литературном видении: не главное – что, главное – как. Но с другой стороны, пробираясь через дебри абсурдного «как», натыкаешься – сначала, к удивлению – на абсурдное «что». Что же это, искусство ради искусства?..(Что же это я, филистер от правых?)
Эссе вообще кое-что проясняет. Оказывается, «Школа для дураков» - это чуть ли не противостояние тоталитарному режиму, рождённое в дебрях аскетничества, которым, этим самым дебрям, посвящён роман «Между собакой и волком». Режим-то у нас знаете какой был? – дышать нечем, да-да. И с негативным, этаким «разоблачающим» мнением о советской действительности как нельзя кстати сочетается позиционируемое тщеславие. О чём бы не шла речь в выступлениях-речах-лекциях, читатель узнаёт о тяжком пути свободного гения от прозы и поэзии Саши Соколова (в Отечестве Александра). Пик негатива и гротескно-абсурдной насмешки над своей (фиии) страной проявляется, пожалуй, в «Палисандрии», которая по подаче напоминает пелевинские саркастические трактаты , а по одной из (и чуть ли не стержневой) теме – миллеровские похотливые думы.
Вот Вам образчик без пошлостей (они в следующем абзаце, стр. 421), но не без смысла (относительно):

« Да гобелены-то что , гобелены – дело такое , одиннадцатое . Вот канделябры – это я понимаю. У нас тут, кстати,– точнее, не тут, а там,– и я указал вторым безымянным пальцем в сторону опочивальни,– наличествует экземпляр византийной работы. Трофеец, по-видимому. С басурманской еще кампании. Вашего, полагаю, пращура приобретение. С виду вроде бы так – обыкновенная жирандоль, а поставишь ее вот эдак-то, на попа – канделябр канделябром. И музыка слышится. Как из шкатулки. Миньон, главным образом. М-м, да пара мазурок. И – пары – пары, знаете ли, турнюры – интернациональные авантюристы – князья – виконты – и свечи – свечи – и тюль – рюшь – розетки – и мармелад в бонбоньерках – и блестки тебе – и маски – и вензеля на ложках – а дамы все в мягкой рухляди – в перьях – в духах – шарман – прелестно – и будто бы пожалует императрица – а слухи о паровой машине роятся все пуще – разносятся выражения революция, инфлюэнция, солитер – а из кареты вышагивает глашатай – вышагивает, донося, что в Тамбове фрустрируют суфражистки – все в ужасе – губернатору дурно – отверженная любовница выплеснула в лицо своему улану бокал царской водки – переполох – но подают уж суфле – потроха – жаркое – звенят хрустали – полетели на кухню за уксусом – кто-то крикнул вдогонку: „лакрицы!“ – а гнусный – гнусавый – едва ли не педерастический голос Победоносцева передразнил: „а мокрицы не хочешь, каналья?“ – а тот ему дурака – дурака в ответ – дурак вы, говорит. Ваше Сиятельство, круглый – и душно – душно – годы реакции – декаданс – акмеисты – вся социял-оппозиция по каторгам кашляет – а лакеи лакают ликеры и лепечут друг другу стихи о Прекрасной Даме – и все это галопирует, кружится, даже несется – несется в тартарары, подбоченясь: прогуливают – пропивают бабушку-Русь на фу-фу – эх, шантрапа, понимаешь,– и в слезы – в слезы – пуль, говорит, на них жалко. И прочие сантименты, и прочие. А? Так что же, Виктория Пиотровна,– полюбопытствуем? Изящнейшая, смею уверить, вещица, истинный раритет»

Прекрасная, невыразимо прекрасная книга! Не могу ничего про нее написать, и не могу, ее нужно только читать. Одно скажу: любители Набоковского слога почти наверняка будут в восторге.

"Между собакой и волком" еще не прочел.