Осень в Пекине

От прозы Виана здорово попахивает абсентом, свежими красками, гостиницей на левом берегу и французской арт-тусовкой. Перехватившие эстафету у Кокто и Дали, именно Виан, Жид и Ренуар предвосхитили появление «нового романа» Роба-Грийе, «новой волны» в кинематографе, пост-структуралистов, но это уже другая история, не имеющая к «Осени в Пекине» никакого отношения, как не имеет отношения к роману и осень, и Пекин.

Пользуясь палитрой сюрреалистов и символистов, Виан, доводя происходящее до полного абсурда, создает свой собственный аутентичный язык, которым в артистичной манере рисует действительность, искаженную ровно настолько, сколько требуется для гиперреалистичного отражения реальности. Город, особо отточенной антиутопичности, становится вот таким:

- абсурдном сквозящим, но воспринимающимся исключительно реальным, слишком реальным для того, чтобы быть настоящим.
Это история очередного безумия в очередную эпоху – словом всего того, что мы видим каждый день, потрудившись вращать головой; иногда увлечешься, да хрустят позвонки, трещит шейная ось, а значит, в Пекине наступила осень.

Пустыня, впрочем, от этого не меняется:

- умиротворение обманчиво; сумасшедший водитель автобуса оказывается едва ли не самым нормальным. Слева кому-то сбрило верхнюю половину черепушки крылом самолета, чертов стул прикончили, но художник предпочел изобразить это вне картины. Кого вообще это интересует, если ходят слухи, что в Пекин пришла осень?

Невозможно не предвкушать порцию вкусной манной кашки, когда видишь эпиграф из "Табу инцеста". Впрочем, этот эпиграф и все остальные в романе не несут никакой нагрузки, они просто выдраны из сопутствующих написанию источников. В любом случае Виан блистателен. В нем есть все - восторженное футуристическое турухтухтух, жестокий и сытый каннибализм dada, а также соблазнительный душок Джорджо де Кирико.

Виан смело экспериментирует с формой и словом, причем совершенно не прячет это от читателя (в отличие от Джойса и ему подобных). В первой части, помеченной буквами алфавита, проводятся мелодии главных героев: "педераста" Амадиса Дюдю, которому не везет с автобусом; Клода Леона, убившего (хочется сказать: "Араба, как у Камю!", но нет) велосипедиста пистолетом и попавшего в тюрьму; Анжеля, Анны и Рошели, уже сложившегося любовного треугльника, и, наконец, линия доктора Жуйживьома и его практиканта, который безуспешно пытается вылечить пердящий стул (это кончается крахом - стул умирает, и потому практиканта ждет такая же участь). Все линии предсказуемо сливаются (Виан даже не делает попытки сделать фабулу менее очевидной!), когда все герои попадают в Эксопотамию на строительство железной дороги. Также в глаза бросается подробность повествования и перенасыщенность деталями. У нас есть все - цвета, запахи, текстуры, статистические данные, мысли, чувства... И все равно повествование пОлно непостижимости и недосказанности (куда там Хемингуею со своим принципом айсберга...).

Пассаж. Если про Жене Батай пишет, что-де писатель не умеет общаться с читателем, то Виан просто гиперобщителен. Иногда он даже слезает со сцены, усаживается в партере и говорит громким шепотом своему соседу: "А сейчас и так сразу видать, что волосы у Мартена черные!". Ну и обычные виановские словоигры, когда он начинает "проращивать" сквозь одни слова другие: сплющенный канат превращается в плющ с листьями, тайные побеги дикого винограда и т.д. (Припоминая Эко - как же натрахался переводчик). Вещи обладают теми свойствами, которыми их наделяет наше сознание.

"Пустыня всему придает новый смысл", - говорит, кажется, археолог Атанагор. Он не оригинален: мы видели это в Библии, у Камю и Лоуренса. Археолог, Бронза и священник Петижан, который приезжает в пустыню проведать "мученика" Клода Леона - проводники по "чистилищу" и месту, где происходит инициация. Пожалуй, суть пустыни отражает сюрреалистически расколотая гостиница, между половинками которой в конце концов будет проложена дорога - это некий символ расклотости-выбора. Анжель убивает Анну ради Рошели, Атанагор выбирает Анжеля, а не Анну, Анжель, в свою очередь, пытается забыть о Рошели с негритянкой Бронзой и даже "ничья дочь" Олив "выбирает" между Анжелем и "ничейным мальчиком" Дидишем. С Анжеля полностью снимают вину за выбор.

О бессознательном протесте Виана. Как всегда, доставляет парадоксальность виановского мира. Ничто не подчиняется строгой и неумолимой логике - везде он пытается сломать, преодолеть заведенный порядок. Поэтому Виан редко говорит о времени (у него это что-то враждебное: "...и только солнечные часы заунывно лязгали..."). Я вижу в этом страх смерти (у Виана были основания знать, что он умрет рано). Из всех персонажей романа только Анжель вынужден мириться с непреложным ходом вещей и видеть, как Рошель дряхлеет и изнашивается - подобное мы видели в "Пене дней", история Колена и Хлои. В романе нигде не звучит слово "смерть" (хотя смертей много. Впрочем, они механистичны: простой разлад), его всеми силами пытаются избежать, называя как угодно: Черная Зона, лекарство, выпив которое, попадешь в Черную Зону,и даже сцена заключительного краха всего бессмысленного предприятия (поезд, провалившийся в штольни) выглядит не-смертью, а поломкой механизма. Но бюрократическая машина продолжает щелкать, и на место погибшего в пустыне Амадиса заступает Антенна Перно. Формальному действию не нужен смысл - оно и так безупречно.

Очень лёгкое, отдыхательное чтение. Очень изящное, воздушное, солнечное и весёлое произведение.
Несмотря на кажущуюся трагичность описанных событий и такую же кажущуюся философичность некоторой части диалогов, всё смешное и ненастоящее. Комикс. Текст - частично подстрочник к комиксу, а частично - руководство как всё изобразить.
Если процентов пять текста (описаний во 2 и 3 частях) сократить, получилось бы, на мой взгляд, совершенное произведение в этом жанре. Но и в таком виде повеселил, а главное - не утомил. Что редкость.

Вращая стулом, как винтом,
Летит профессор Жуйживьём,
А снизу жёлтые пески,
Улитки, травки и цветки.
Там меж барханов дыры в свете,
И паровоз почти в пути,
Любовь и смех и труд и дети,
Но се ля ви - вас не спасти!..

...прости, Читатель, за такой сумбурный поэтический эскиз, просто я вот даже не знаю, что сказать об этой, очередной для меня книге одного из моих любимейших писателей современности из числа литературных экспериментаторов - Бориса Виана. Сложно определиться даже с тем, понравилось мне или нет. Было: забавно, прикольно, местами любопытно, местами увлекательно, порой весьма смешно, в некоторых местах хотелось плакать (иногда по причине предыдущего пункта), ну и ещё было круто что ли, ну а как прикажете это назвать? Но: некоторые ходы и аллюзии - даже мне, тёртому в этом деле калачу, казались слегка пустопорожними и притянутыми за уши, что-то порою не дотягивало до общего уровня произведения, отчего возникала фрагментарность, мозаичность сюжета и картины в целом. Щедро черпая из рога изобилия своей фантазии каламбуры - Виан превратил весь свой фантасмагорический абсурдный поток повествования в балаган, хоть стой, хоть бегай. И реально, порой получался не абсурд, не модернизм, не сюрреализм - а просто нелепость на нелепости и нелепостью погоняет. И тем не менее, как заправский иллюзионист, он ловил провисающие в пустоте сюжетные линии и нити повествования и завязывал их в удивительные узлы и бантики: концовка же вообще потрясная. Я читал другие отзывы и понял, что никто не догнал, при чём тут название книги - "Осень в Пекине", поэтому сейчас я вам всё расскажу... Сказал бы я, если бы сам понял, но нет! (c)))). Может, в том и соль, что логической связи нет? UPD: Вот г-жа smereka подсказывает какой тут смысл (см. комментарии и/или её рецензию).
Я бы не назвал этот рассказ самым пронзительным о любви - скорее соглашусь с определением происходящего, как в комиксе: всё ненастоящее, иносказательное, надувное, иногда сущий мультик, а иногда - вдруг проступает серьёзное лицо человека, здорово понимающего механизмы и принципы действия жизни и общества, социума. Эта книга ни о чём, но копни поглубже и она ненароком обо всём, но, как мне кажется, в основном, о бессмысленности многих и очень многих вещей - и о том, как мы наделяем их смыслом. Например, о том, что люди живут, считая свою жизнь и то, что они делают чем-то важным, когда на самом деле - это всё преходяще, с глобальной космической точки зрения - это секунды бессмысленных трепыханий крылышками, а нечто незыблемое - существующее по нашим меркам всегда - только оно и имеет право называться настоящим...
Если вы дочитали до этого места, то с вашей стороны закономерно было бы ожидать, что где-то тут, в конце рецензии, будет некий вывод. А вот и он, лёгок на помине: любителям авангарда, абсурда и игр со словами - можно порекомендовать эту книгу, она вас развлечёт и не исключено, что увлечёт. Ну, а остальным, в особенности тем, кто ещё не знаком с творчеством автора - я бы посоветовал что-нибудь другое ("Пена дней", "Сердцедёр" или вообще не Виана). Bien, bien, au revoir!....

Я влюбилась в творчество Виана с первого же знакомства, неважно – писал ли он под своим настоящим именем или под именем Вернона Салливана. Ведь его нарочито брутальные романы, подписанные псевдонимом – не что иное, как вывернутые наизнанку завораживающие, до предела эстетские произведения, где автором значится сам Виан.
В романе «Осень в Пекине» нет, как это нередко водится у Виана, ни осени, ни Пекина. И почему он так называется – это еще одна лингвистически-смысловая загадка из тех, что щедро рассыпаны по страницам его авангардистских опусов… В нем есть только некая абстрактная пустыня, где строится странная, никому не нужная железная дорога, а рядом происходят не менее странные археологические раскопки. А на фоне этих достаточно реалистических декораций разворачивается действо, больше всего напоминающее театр абсурда. События начинают происходить по чистой случайности, которая настолько же реальна, насколько и нереальна – некий чиновник-бюрократ вдруг попадает в пустыню и, решив обеспечить себе поле деятельности, вмиг организует строительство железнодорожной трассы… И вот уже в пустыню едут люди – рабочие и служащие, между ними начинают завязываться отношения – такие же странные и нелепые, как все в этой книге.
Виан – волшебник слов, жонглирующий смысловыми оттенками и ассоциациями, выворачивающий наизнанку привычные смысловые и словесные клише, заставляющий читателя воспринимать буквально каждую идиому, доставляющий истинное удовольствие ценителям игры слов и изысканных речевых оборотов. Вещи и предметы живут в его книге своей собственной жизнью, параллельно с жизнью персонажей, испытывают те же эмоции и совершенно по-человечески реагируют на происходящее. А впрочем – никто не расскажет обо всем этом лучше, чем сам Виан:
«Он… скинул простыню. Любовно прижимаясь, она вновь скользнула вверх по его ногам и обвилась вокруг тела. .. Клод ласково погладил простыню; она перестала ерзать и выпустила его из своих объятий.»
«Черный холодный эгализатор выжидающе молчал; он внушительно покоился рядом с сыром, который в ужасе пытался от него отстраниться, но не решался покинуть родную тарелку.»
«На ней была короткая юбочка, и взгляд Анжеля, скользнув по ее золотистым коленкам, юркнул меж длинных стройных бедер. Там было горячо. Анжель хотел было остановить свой дерзкий взгляд, но тот не послушался и полез еще глубже, чтобы по мере возможности заняться там делом. Анжель смутился и нехотя закрыл глаза. Умерший взгляд остался в месте своего заточения, и девушка ненароком стряхнула его на землю, когда встала и одернула юбку.»
«Она отложила карандаш и заголила пишущую машинку, пригревшуюся под чехлом и теперь ежившуюся от соприкосновения с воздухом.»
«Канат от частого пользования до такой степени сплющился, что превратился в плющ, и на нем приходилось ежемесячно остригать листья.»
«Должно быть, собеседник Дюдю потерял терпение, потому что трубка принялась извиваться. Недобро улыбаясь, Амадис выхватил из пенала булавку и воткнул ее в одну из черных дырочек. Трубка перестала корчиться, и Дюдю смог положить ее на рычаг.»
Этот роман, наверное, понравится не всем. Ибо он обо всем – и ни о чем, и заканчивается замечательно точно характеризующими его словами: «Из всего сказанного можно сделать какой угодно вывод.» Но он завораживает, как все, что кажется нам странным и не совсем понятным. Спасибо за это Виану – так рано ушедшему и так много успевшему.

Все начинается как абсурдистская «штучка»

Про Пекин в романе, разумеется, ни слова. Про осень, кажется, тоже. Аннотация гласит, что это роман о любви. Я с некоторой долей сомнения соглашусь с ней, то есть, с Реймоном Кено. По мне, так в "Осени..." больше сюрреализма - не того, который стремиться удивить или шокировать, а за которым прячут людские недостатки, повседневную серость и пустату - словно боявшись или презирая мир реальный, Виан в противовес ему написал мир собственный. С открывками из "Табу инцеста", списками вылеченных и умерших пациентов, желтыми рубашками, больными предметами интерьера, сумашедшими водителями автобусов и девушкой по имени Бронза. Все это не для того чтобы анализировать тонкости перевода или характерные черты послевоенного французского авангарда - а чтобы не разучиться чувствовать и видеть.

С абсурдизмом я не очень дружу. Но Виан... он великолепен, блистателен, потрясающ.

Четыре начальных тонких ручейка - истории четырех центральных "персонажей" романа - особо и не прикрываясь литературными изысками сливаются в один мощный поток, в котором бурлят перемешиваясь реальность и абсурд, ирония и сатира, любовная интрига и потрясающая игра слов. Все сплетено, слеплено настолько крепко, переходы от реальности к "реальности" настолько тонки, что иногда путешествуешь по виановскому миру и не замечаешь, когда, где и главное что изменилось и изменило мир до неузнаваемости.

Да, и не пытайтесь найти в книге что-либо про Пекин. И про осень, кстати, тоже.

По-моему, это одна из самых грустных книг, прочитанных мною. Если верить аннотации, то это китч, но я не уверена, что он бывает настолько безысходным. До сих пор держится ощущение, что Борису Виану было чудовищно в реальном мире, поэтому он кое-что подправил, кое-что подчеркнул и сунул читателю под нос нечто гротескное. Это еще не ужасная замкнутость лабиринтов, которой увлекался Роб-Грийе, но так близко, что от отчаяния хочется закрыть глаза.
И самое ужасное в мире Виана - что сквозь неузнаваемо-узнаваемый мир проглядывает живой человек с его страданиями и устремлениями.

Забыты вечатления от "Пены дней", но с первых слов заново возращается чувство "перевернутых мозгов" :)
Всегда интересно, когда автор может подействовать на тебя таким образом, что ты переходишь в другую реальность нереальных вещей... и что-то в тебе ломается.

Без удержно смеялась, буть-то водитель автобусе или попытки вылечить стул или хранение в коробках, найденых ископаемых, или молитвы священика)))))))