Александр Гольдштейн. Памяти пафоса: Статьи, эссе, беседы. Предисловие М. Харитонова. М.: Новое литературное обозрение, 2009.
http://www.chaskor.ru/p.php?id=11999
Писатель, ставший одним из самых ярких событий русской культуры, литературы и речи рубежа веков, Александр Гольдштейн (1957―2006) почти не жил в России: родился в Таллинне, вырос в Баку, с 1990-го жил в Израиле. Эта врождённая и постоянная вненаходимость, вкупе с личной (так и хочется сказать — экстатически-избыточной) восприимчивостью, создала ему особую умственную и душевную оптику.
Гольдштейн существовал в некотором смысле вне контекста современной русской культуры, не влияя на неё и, вероятно, почти не испытывая её влияний. То есть он, безусловно, хорошо её знал и много о ней размышлял (чему выразительное свидетельство — эта последняя его книга), а также был в ней замечен — в России его первая книга «Расставание с Нарциссом» получила премию «Антибукер». Но сформировали Гольдштейна скорее русский язык и русская мысль, чем русские обстоятельства.
Ни жанровые, ни цеховые рамки вольнорастущего писателя не стесняли никогда. Всегда соединявший густо-образную и жёстко-критическую мысль (можно сказать, у него они — две стороны одного и того же) Гольдштейн называл одну из своих книг, «Аспекты духовного брака» (всего у него пять, две изданы посмертно), «романом в новеллах». «Памяти пафоса» — тоже своего рода роман: роман автора с литературой и культурой ХХ века.
На сей раз он принял облик критических очерков о некоторых ключевых фигурах этой литературы и культуры, объединённых, кроме авторского к ним интереса, ещё и принципиальной проблематичностью, неукладываемостью ни в какие рамки (впрочем, это свойство, кажется, близко и самому Гольдштейну с его изрядным опытом эксцентричного культурного существования). В каждом из них Гольдштейн усматривает нечто ускользнувшее от типового внимания и типовых ожиданий.
Таков польский смутьян Станислав Игнаций Виткевич, «которого культурный человек обегал за версту, дабы ненароком не вымараться в свальном грехе его дарований (словесность, живопись, философия, хэппенинг и другие кровосмесительные приключения жанров)». Таков французский скандалист Борис Виан: «Едва ли не единственный из французских писателей того времени, людей серьёзных, философски мыслящих, этот порхающий нечестивец Виан вплотную дотанцевал до понимания принципов персонажной литературы, того, что несколько десятилетий спустя стали называть композиционной режиссурой языков и сознаний…» Таков даже ныне бронзовеющий Бродский, в котором Гольдштейн — судящий его как поэта, кстати, крайне жёстко — тоже умудряется заметить нечто не согласующееся ни с какими законами: «сфера его колдовства — не собственно слово, с исходом лет обмелевшее, но нечто большее, для чего я не могу подобрать названия».
Получается карта не то чтобы литературы ХХ века как таковой, но её неявных путей, тайных троп, недовыговоренных, недовостребованных мейнстримом подтекстов. Почему-то это кажется прописыванием и собственных авторских координат, вопросами о которых (и о месте пока не слишком внимательно прочитанного Гольдштейна в русской культуре рубежа столетий) ещё предстоит задаться исследователям.
