Пушкинский дом

После подвига

Не знаю, что чувствуют не-филологи, читая «Пушскинский дом», но могу сказать, что не-петербуржцам в нём в принципе уютно. Выслушивать коленопреклоненные парафразы человека, добровольно запершего себя в неделимой Культуре мрамора и фресок, набухшей пасмурной воды, нечервленого золота и проч. – это, скажем, выносимо, как сидеть с докучливым престарелым антисемитом. Ну, Петербург, да-да, абсолютные ценности, кхм-кхм, вы главное кефир пить не забывайте. Битов - человек крайне интересный, и презирать его за фанатические наклонности - это мелочность. Ему даже идёт. А вот как с ним справляются не-филологи, я не могу представить.

Вот для меня глава-статья «Три пророка» - это главное откровение книги, мне в парадигме пушкинизма с тютчеством думать о мировоззрениях и моральном императиве легче, чем через какие-нибудь иные логические проулки. Но ведь это лишь близость метафоры, соположенность в информационном пространстве, укорачивание разговора за счёт общих знакомых: «Мы расстались с ней полюбовно, как Васька с Катькой» - кто этих Василия и Екатерину знать не знает, тот может идти гулять, потому что у нас тут что? Правильно, дети, постмодернизм. Вот мы и вляпались в эту тему.

Как-то, когда в нашей бренной академической жизни пришла пора современной литературы, нам предложили удивительный разлет представлений о русском постмодернизме. Оказалось, что в широком смысле к нему относится всё, что не Донцова, а в узком – исключительно «Пушкинский дом». Мол, он весь – параллель на параллели, эзотерика профессионалов, переваривание культуры и текстоцентризм.
Но вот странность: «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» в сравнении с Битовским романом, казалось бы, полное паразитство и халява, на том же пространстве теми же героями играет, а чувствуются самостоятельнее и новее, чем вся жизнь и весь текст несчастного - свежевыдуманного! - Левы Одоевцева.
Почему так? Наукообразие постмодернизма оно ведь иногда очень драматичное: Стоппард монетки подкидывает, а застревает в Шекспире буквально – время останавливается, орёл неизбежен. Борхес близоруко копается в бумажках, а у него за плечами миры вырастают, настоящие, с зубами. А у Битова наукообразие, простите, не про теорию вероятности и даже не про сравнительно-исторический метод изучения языков, оно про канцелярию.
Невыносимую, продажную литературоведческую канцелярию советского (и ныне живее всех живых!) образца. И если у кого-то заумь лишь маска для чего-то общечеловеческого (страх застрять в чужом, кем-то выдуманном моменте близок не шекспироведу, но любому смертному), то у Битова всё честно: да, это действительно подкос под филологическую диссертацию, и метафору жизни в ней отыщет только тот, кто хоть раз эту ерунду пробовал писать. Правда, однажды автор оговаривается, посвящает выбору профессии героя целую главу – очень остроумную! – но что-то мне подсказывает, что нефилологичной подружке, заглядывавшей мне через плечо смешно не было.

Это нарочное сужение зрительного зала, когда что-то видно только из первых рядов партера, оно оправданно, ибо остальные билеты всё равно не проданы. И раз мы тут собрались такой милой тихой компанией людей, которые должны бы писать романы, а пишут диссертации или того хуже – рецензии на лайвлиб, Андрей Георгиевич достаёт из кармана пальто маленькую и разливает. И – хорошо. Теперь мы можем всласть наговориться о давлении авторитетов, о мучительной невзаимной любви к Пушкину (подставить свой вариант), о надвигающихся катастрофах, о тяжелом бремени изгнания из себя притворства, о русских вопросах, о том, что у каждого есть друг-враг и есть любовь в трёх лицах (любимая, нелюбимая, никакая), в общем, о том, что мы живем в настоящем времени. Оно бессмысленно, бессловесно, оно – после того, как закрыта прочитанная книга, поэтому нам остается смотреть назад, из своего будущего, как из загробья. Жить после сюжета всё равно что после подвига: воротишься на родину, сколотишь домишко, застрелишься? – эта ветеранская грусть и есть русский постмодернизм. Мы все, вместе с отвратительным Левой Одоевцевым, имеем за плечами гребень волны русской литературы, который никогда не упадет к нам на эти плечи, не растопчет своей силой, а так и будет стоять и гудеть, загораживая самое солнце, пока… Пока что?

Занудно? Нет-нет, нисколько, что вы?
И Одоевцев, и Митишатьев, и Фаина, и остальные - все молодцы, всем верю, все очень славные, живые. Хотя нет, славные? О чём это я? Вот она, мерзостная людская сущность, уверенность в собственной святости или показушная мерзопакостность из серии "ну, видишь, как я отвратителен? ничего мне не сделаешь, не захочешь марать руки...".
Вся эта сбивчивость, весь этот дикий маскарад упорно напоминают сологубовского Передонова и иже с. Какой-то гротеск, утрированная инфантильность... всё-всё-всё.
И при этом всём, при страшном абсурде происходящего (может это и не абсурд вовсе, но я, честно признаюсь, не поняла НИЧЕГО, но если абсурд - то страшный) - невероятный город.
Лёва, вырасший из мальчика в... тоже, в общем, в мальчика, который не знает, куда себя приложить, гоняющегося за бедной Фаиной, стреляющегося на дуэли, ненавидящего и любящего Митишатьева... всё это как-то очень правдоподобно и в то же время не хочется верить. Просто не хочется.

Да-да, знаю, не рецензия, а сплошной лытдыбр, но я буквально только что дочитала, поэтому в голове месиво из впечатления, оставшегося от книги.

Опять же, очень сильно на любителя

прочитала первую часть. Заглянула вперед, полистала. И отложила. Игры автора меня не увлекли. Я понимаю, постмодернизм, интертекст, деконструкция, фрагментарность, главенство формы над содержанием.. Но не настолько же!
Долго не расисывая: не впечатлило. По мне, так там читать нечего.

Как-то невероятно долго мучила я книгу объёмом всего-то лишь в 400 страниц (не считая комментариев, наличие которых особо не повлияло на общую картину — да простят меня автор и почитатели Битова). И впечатления остались крайне неоднозначные.

С одной стороны, я бралась за "Пушкинский дом", будучи весьма наслышанной о художественных достоинствах этой книги, о какой-то её "знаковости". Я знаю, что "Пушкинский дом" — вроде как главное произведение Битова, самое значимое. Я знаю, что для своего поколения Битов был в определённой степени культовым писателем, и, скажем, московские студенты-филологи могли сорваться на выходные в Питер только ради того, чтобы своими глазами взглянуть на этот самый Пушкинский дом.

При этом по прочтении книги ГОЛОВОЙ я отлично осознаю все её художественные достоинства, вижу интересные авторские приёмы и т.п. Но в том-то и дело, что только головой. Сам по себе "Пушкинский дом" со всеми его идеями, задумками и оригинальными ходами почему-то никак меня не затронул. Не затронули даже многочисленные отсылки к классическим произведениям великой русской литературы — хотя я страсть как люблю подобные постмодернистские приёмы.

Фактический сюжет книги предельно прост и лаконичен — чтобы пересказать его, хватит и одного абзаца. Понятно, что суть кроется не в сюжете, а в каких-то глубинных литературно-философских посылах, но вот они-то как раз и "не цепляют", уж простите за нелитературное выражение. Битов как-то избыточно многословен, он растекается многостраничными рассуждениями если и не на пустом месте, то всё равно как-то необоснованно и беспричинно. Авторский стиль и владение языком поначалу очень понравились, но под конец утомили настолько, что я уже не знала, куда от них деваться. Возможно, тут сыграли свою роль ещё и индивидуальные особенности восприятия: не люблю, когда автор прямым текстом говорит, что конкретно он хотел сказать своей книгой. И тем более не люблю, когда это разжёвывают до такой степени.

Битов слишком уж сконцентрирован на вербальной фиксации всех тонкостей отношений между автором и героем, между автором и читателем. Слишком уж много рассуждений на эту тему — гораздо больше, чем собственно интересных мыслей. И поэтому когда автор сам иронизирует над этой особенностью своего повествования, лично мне в его словах видится всё меньше иронии и всё больше — суровой реальности:

...Пока я вот так расставляю и расставляю фигуры, и все затягивается необыкновенно, и мне никак не начать партию, то есть никак не дойти к тому развороту, который я знаю и лелею с самого начала, ради которого все и затеял, в надежде расставить фигуры в течение каких-нибудь двух-трех первых страниц... а вдруг появляется дед, Фаина, многие... Вдруг, пешкой, выскакивает муж Альбины, даже не пешкой, а минус-пешкой, — то и начинает понемногу мерещиться, что так я никогда и не дойду до самой партии, она отомрет и отпадет, и то ли в ней не окажется уже необходимости или просто, от слишком долгого ожидания не захочется уже играть.

Мне тоже такое начинало мерещиться местами, чего уж там.
Или вот такой честный диалог автора с читателем:

— Запутали вы нас вашими аллегориями, — скажет читатель.
Я отвечу:
— А вы не читайте.

Тем не менее дочитать стоило хотя бы ради того, чтобы составить собственное мнение об этой книге. А дочитав — поставить на полку с ощущением, что вряд ли в обозримом будущем захочется снова взять её в руки. А жаль, очень жаль. Даже как-то обидно. Ведь именно в отношении "Пушкинского дома" "знающие люди" в своё время цитировали нам Высоцкого: "Открою кодекс на любой странице — и не могу! Читаю до конца".

Битов так хорошо пишет, что вокруг книги хочется водить ритуальные танцы. По форме это типичный постмодернизм, сюжет постоянно ветвится по принципу "а может, все было наоборот?", а в конце рассыпается на тысячу мелких осколков, рассуждений, заключений, комментариев, комментариев к комментариям, сносок. (Однако не будем забывать, что это не просто постмодернистский роман, а постмодернистский роман, написанный в 60х гг в СССР -- дьявольская разница!). При этом, все, что там написано -- абсолютная правда -- например, воспроизведение мировосприятия пьяного человека выше всяких похвал -- настолько правда, что иногда даже становится неловко и неуютно. Текст построен из прекрасных отточенных фраз, каждая из которых обладает самостоятельной ценностью и так и просится в блокнот.

Столп раннего русского постмодернизма. Роман-музей, ленинградский роман (жанровые определения этой книги можно множить до бесконечности). История сотрудника Пушкинского музея Левы Одоевцева. Автор не даёт забывать, что книга – это книга, играет с героем и читателем, насыщает текст цитатами русского классики (на уровне школьной программы) и в конце концов вместо одного чёткого финала предлагает целую череду финалов, не желая расставаться с романом.

Прослушала только первую часть. Поначалу интересно, кажется, что у автора неплохой язык, но потом начинает раздражать излишняя многословность и размышления, которые, как правильно отметили в одной из рецензий тут, далеко не всегда уместны. Если бы книгу не нужно было прочитать к коллоквиуму, я бы, скорее всего, остановила ее раньше, но я честно терпела, надеясь, что вот-вот начнется какое-то действие. Нет, я люблю, когда писатель концентрируется на размышлениях, рассуждениях и воспоминаниях, но не в данном случае. Даже не знаю, что не так. Просто жутко раздражена и сожалею, что потратила три часа, честно пытаясь найти в книге смысл.