Воспоминания Элизабет Франкенштейн

К середине книги я почти убедилась в том, что зря потратила деньги, купив этот кирпич. Потому что я не видела здесь не то что Франкенштейна, я даже Элизабет перестала замечать за излишне подробными описаниями тайных эротических обрядов, которые, поначалу довольно волнующие, стали встречаться в таком изобилии, что вызывали некоторое недоумение - а больше поговорить не о чем?
Но ситуация в корне изменилась с того самого момента, когда упорядоченный мир Элизабет рухнул, когда героиня очутилась на обломках своей прежней жизни. Читатели порицают Виктора Франкенштейна за гордыню и за брошенный вызов Богу, я же порицаю его теперь за боязнь ответственности. Как он испугался ответственности перед якобы любимой им женщиной, так затем он испугался ее перед лицом своего несчастного создания. Книга на самом деле не о женщине - а о Викторе, душа которого, изображенная через видение Элизабет, предстает не душой великого творца, а слабого и эгоистичного мальчишки, заигравшегося в науку.

При прочих равных, Рошака - очередного смешивающего всё и вся постмодерниста от пера - отличает восхитительная прозорливость и непомерный знаний багаж. Все сравнения с писателем Эко не так уж безосновательны, хотя, как документалисту и культурологу, художественные изыски ему удаются, к сожалению, не всегда. Не сглаживает их даже прекрасный, образцовый перевод В. Минушина.

Переписать классику на современный лад - давно уже не в новинку. Да и написать новое, взяв классику за основу - в общем, тоже. Как не многие, Рошак до умиления трепетен и осторожен по отношению к первоисточнику. Не противореча в главном, он вытягивает из всем известного сюжета такие недомолвки и скрытые его детали, с которыми при таком бережном обращении он волен делать всё, что угодно. Сначала - как одержимый исследователь зачердачья, осветивший фонариком давно оставленные и позабытые в затхлых внутренностях сундуков и гардеробов вековые сокровища, а уж затем - как безумный художник с ведром акриловой краски и аршинной кистью - он раскрашивает пресный и строгий викторианский мир Шелли, придавая тому неведомую доселе глубину. Да, там всё, как заявлено на обложке - и тантрический секс, и алхимическое делание, и от довольства покусывающий ус Фрейд в кустах, и дядька Исаак, с запретным плодом наготове. А ещё - и этого стоило ожидать от большого знатока кино Рошака, да и самой истории доктора Франкенштейна, перенесённой на экраны во множестве - там много такого, от чего в радости почёсываются руки у тех, кто с очевидностью узнаёт все элементы, из которых автор собрал свою прихотливую конструкцию. Главные из них - алхимия, кино и научный коммунизм стихийный, традиционалистский феминизм. Гомункулы в колбах, тварерождающее электричество, культ матери-природы, животный секс, небесная женитьба, всевышний андрогин, швы по коже и перекошенная улыбка Карлоффа где-то за текстом. Кажется, для такой радости узнавания только и стоит читать всё это.

Правда, у Рошака есть ещё кое-что ценное для двухвековой истории современного Прометея. А именно - новая трактовка причин и предпосылок безумного деяния доктора, ради неё и присовокуплены все эти разнородные элементы (и часто не к месту - так же, как части тела чудовища). Обычно историю Шелли принято трактовать как притчу о возомнившем себя творцом человеке, дерзновенно посягнувшего на монополию Бога, как метафору о заблудившемся в своём тщеславии и святотатстве homo scientia. Рошак же неожиданно поворачивает всё сверх наголову, добираясь до более глубоких вещей, и притча превращается в очень печальный и актуальный рассказ о мужчине, что в вечной попытке оправдать перед женщиной свою природу одноклеточного, жалкого создания, творит нелепое подобие всего того, что ему, не-женщине, недоступно - рождение человека, понимание законов мира и единая с ним да в нём жизнь. В конце обязательно получится уродливый монстр, атомная бомба и вторая мировая война. Таков - скрытый, впрочем - пафос Рошака, и с ним таким трудно не согласиться.

Остаётся надеяться, что все не-феминисты когда-нибудь вымрут от собственных кошмарных деяний, и будет всем дивный, добрый, новый мир.
Ура, в принципе.