Крутой маршрут

Когда мне было 8 лет, у меня ещё не было привычки читать в туалете. Но там, где мы жили, за одну из труб отопления была заткнута книжка, точнее огрызок её. Страниц 50, без начала и без конца; без корешка, имени автора и выходных данных.
Большой дом - гостиница, переделанная в общагу - ночь, туалет, до которого идти с противоположного конца дома, свет, который включается там только вместе с коридорным. Чтобы не будить никого, идешь туда ночью со свечкой.
Вокруг всякие насекомые, кошки, сова пролетит за окном, ветер дует, собака залает.
А за трубой заткнута книжка - как что-то родное, как якорь в таком враждебном и страшном мире.
Я всегда подсознательно знала, что эта за книжка, только не хотела это признавать, откладывала знакомство с ней - и правильно делала. Потому что я помню: в ней было написано такое, что никто никогда не захочет знать. Написано просто, без позерства, с улыбкой. Написано человеком, который очень похож на тебя, которого ты можешь понять с полуслова.
Евгения Гинзбург. Крутой маршрут.
То, что я читала отрывки из этой книги в возрасте 8 лет, многое объясняет в моих литературных пристрастиях, конечно. И даже в моих научных интересах.
Наши самые известные авторы лагерной прозы - Шаламов и Солженицын - они все-таки, истерички. Они несут себя, несут свой крест и своё знамя; они мужчины. Они хотят донести, рассказать, объяснить, поднять на шит. Они никогда не говорят с тобой о тебе самом - вэтом смысле они не настоящие писатели. Они говорят только о себе.
А Женя, милая Женечка Гинзбург, просто рассказывает. Как твоя подруга рассказывает тебе за кофе ерунду из своей жизни, так она рассказывает самые страшные вещи, не дрогнув, не срываясь на крик. Она даже почти болтает - с ума сойти можно - болтать! Она такая близкая, такая понятная, у неё нет знамени. Просто она хорошая. Просто всё плохо. Ничего, кроме истории, рассказанной наблюдательным человеком.
Это почти сводит с ума.
Если автор рассказывает вам ужасы на ушко, очень хочется обнять его и долго-долго гладить по голове.
Мне кажется, одна книжка матери перевешивает на весах истории все книги её сына.

Слушала в аудиоварианте. Книга сильно написана и гениально прочитана. Ирина Ерисанова оставила там душу и нервы.

Мое восприятие разделилось как бы на две составляющие. С одной стороны, очень захотелось взглянуть на эти события исторически. Узнать побольше о причинах, механизмах, психологии жертв и исполнителей, состоянии общества. Правда, есть опасение, что еще рано. Тема слишком кровоточащая и спекулятивная, и о ней отстраненно, как о народовольцах, не порассуждаешь.
С другой стороны, гораздо интереснее человеческий аспект. Как и во всех мемуарах (а особенно в таких яростных) автор раскрывается очень глубоко. К тому же ее тоже в первую очередь интересуют люди: их поведение, мысли, душа. Она одновременно и фиксирует, и преломляет через собственное понимание. И это можно увидеть. И вопросы ее волнуют самые интересные: на чем люди ломаются, за счет чего выживают, как себя сохраняют, что в них меняется под воздействием невыносимых условий.

Есть еще один момент... При том, что очень много написано о собственных переживаниях унижения, насилия, беспомощности, у меня возникло ощущение, что подлинное переживание этой травмы автор оставила за кадром. Есть гнев, негодование, ненависть к мучителям, но это все чувства как бы "благородные", дозволяемые к выражению, "не стыдные". В общем, ими можно поделиться с окружающими. За этим мне чудится что-то еще, что было бы сейчас для нас более важным, но, конечно, невозможным для автора.

Еще раз поймала себя на чувстве, которое у меня всегда возникает, когда читаю о войне, лагерях, холокосте. То есть, о тех трагедиях, когда сгинули миллионы, а выжили единицы. В какой-то момент возникает гаденькое чувство к автору: "Ну тебе-то повезло. Вон как отсиделся, затаился, нашел теплое местечко. Вон какие перипетии, приключения, чудесные избавления". Я все время думаю о тех ужасающих массах людей, которые погибли без всяких приключений: буднично и быстро. На фоне запланированной смерти которых только и возможны были эти чудесные спасения. Понятно, что авторы не виноваты, и я конечно не всерьез. Но я все время отождествляю себя не с автором, а с серой массой на фоне. Единственное, где я этого не чувствовала, у Кертеса в "Без судьбы"

Не хочу много говорить, растекаться мыслью по древу и твердить, что книга хороша. Потому что она действительно хороша. Несмотря на то, что Гинзбург ругают за приукрашивания, за то, что она хорошо устроилась и вообще ничего не испытала, но даже ту часть, которую она вынесла и пережила, пережить сложно. А уж сохранить способность жить, мыслить и страдать-вообще практически невозможно. Это не лагерная проза в классическом понимании, да тут и нет претензии на всеобъемность и всеохватность. Это гимн русской культуре и русскому человеку - тому, как даже среди мертвой земли он расцветает - не только для себя, но и для других.

Правдивая, беспощадная книга. Думаю, что все, кто прочитал ее, просто не смог остаться равнодушным. Это тот реальный ужас, который имел место в истории нашей страны, а что еще страшнее, почти в каждой семье. Ощущение безысходности, несправедливости, беспомощности не покидает на протяжении всей книги. За плечами героини 18 лет, проведенных в тюрьме, лагере (не пионерском) и ссылке.
Книга пронизана болью об утраченнои и непознанном. Самая сильная и непостижимая боль - разлука с сыном. За тюремными стенами остались любимая работа, книги, друзья, семья и, главное, дети.
Величие человеческого духа потрясает. Ведь просто не верится, что человек может такое вынести, а тем более женщина. Вообще интересно, есть ли предел человеческому терпению?
Героиня, что самое страшное, верит в догмы и идеи, которые существовали в сталинскую эпоху, она коммунистка: честная и искренняя. Не смотря на это она попадает в тюрьму. И начинается череда ужасов: пытки, допросы и т.д. Все по полной схеме, без исключений. Но то, что было так ценно героине в начале своего маршрута рушится, а остаются только общечеловеческие ценности и истины, благодаря которым она и смогла пройти все ужасы лагеря.
Но что меня больше всего поразило, так это то, что в словах автора нет ненависти, она не пытается отомстить или озлобиться. Теперь просто живет, делает то, чего ее лишили.

Как-то так получилось, что пока я читала эту книгу, вовсю "отмечались" дни рождения Ленина и Гитлера. И в день, когда дочитывала - вдруг узнала, что у нас рядом с домом зона.

А рядом ли? Её громкоговоритель будит гимном славной Руси меня и моих соседей, её охранники шагают рядом с нами по улице, рядом с нами - синие мундирчики, неоперившиеся ещё юнцы из школы защитников правопорядка.

Впрочем, я отвлеклась на своё; но разве это грешно, когда пишешь о книге, автор которой как раз о своём и пишет? От 1934 до 1954 приблизительно длятся повествование, до конца жизни Гинзбург - воспоминания друзей.
От активистки-коммунистки до старой, измученной женщины, в чём-то закалённой крепче булата, в чём-то - непоправимо надломленной.

Странно, но в этой книге нет трагедии лагерей как явления. Я не почувствовала её так, как в "Архипелаге", хотя трагедии на каждом шагу крутого маршрута этой книге - но это трагедии не общего масштаба, они - человеческие, частные, сколько бы людей зараз не охвачено ими.

Всюду смерть, горе и тоска, но всюду и жизнь, и счастье, и любовь в этой книге. И с самого начала неповторимо чувствуется в ней голос эпохи. Противоречивый, быть может, и не всегда точный, - он кажетсятаким настоящим.

Это книга - не исторический документ, хотя и может претендовать на это. Она - о жизни, жизни человека не всегда правого, заблуждающегося, слабого, наивного и вздорного временами - но в то же время сильного, умного, искреннего и глубоко пережившего все эти годы, помня свою и чужую великую вину.

Есть книги, прочтя которые, ты меняешься. Это – одна из них.
Удивительная женщина Евгения Гинзбург. Прошла свой тяжкий путь, и осталась человеком. Какая память – удержать в голове столько информации и все пережить заново, описывая в книге. Я думаю, что для нее это было психологическое письмо, и когда она закончила его, она частично от этого освободилась.
Как будто твой друг рассказывает о том, что с ним произошло. С бытовыми и с личными подробностями. Только период рассказа – 18 лет. 18 лет тюрем и лагерей, рабства.
Я читала и думала – неужели такое может быть. Неужели реально такое было. Как страшно. И еще мысль – умными людьми сложно управлять.
То есть, конечно, можно физически, но ВНУТРИ она была недоступна управлению.
Ее душу они не сломили. Прилагали все возможные усилия. Но не сломили.
Они – это люди-винтики. Зомби. Совки. Одной полуживой/полумеханической машины.
Которая и их самих перемалывала.
Сыну (Васе Аксенову) было 4 года, когда их разлучили. Следующий раз они увиделись, когда он был подростком.
«Но на ночь Юлька – спасибо ей! – оставила нас вдвоем, ушла под предлогом дежурства в свой цех. И вот тут-то началась наша первая беседа. Мы не заснули в эту ночь. Да и не хотелось даже помыслить о сне. Мы торопились узнать друг друга и радовались, что каждый узнавал в собеседнике самого себя. Удивительны, поистине удивительны законы генетики! Колдовство какое-то! Ребенок, не помнивший ни отца, ни мать, был похож на обоих не только внешне, но и вкусами, пристрастиями, привычками. Я вздрагивала, когда он поправлял волосы чисто аксеновским жестом. Я захлебывалась от радостного изумления, когда он в ту же первую ночь стал читать мне наизусть те самые стихи, с которыми я жила, погибала и снова жила все эти годы. Так же как я, он находил в поэзии опору против жестокости реального мира. Она – поэзия – была формой его сопротивления. В той первой ночной беседе с нами были и Блок, и Пастернак, и Ахматова. И я радовалась, что владею в изобилии тем, что ему от меня хочется получить».

Этапы крестного пути. Да, тему лагеря не назовешь сейчас особенно популярной, но этот глобальный исторический опыт как-то еще не улегся в коллективной памяти, мне кажется. Здесь словно соединились два взгляда на лагерь: взгляд А. Солженицына (о постепенном исчезновении человеческого в человеке - мировоззренческая сторона) и бытовой натурализм В. Шаламова (о страшных условиях Колымы). Что поражает в этой книге? Недоумение по поводу "состава преступления". Когда читаешь и знаешь, что это просто "плановые аресты", что люди ни в чем не виноваты, а виноваты 30-е годы. Прочно "держит" читателя и синусоида психологических состояний: от надежды к отчаянию и желанию не жить - к маленьким радостям - и снова к надежде.
..Первый шок от предательства недавних друзей, попытка разобраться в происходящем, отчаяние от потери семьи, хамство следователей. Камера-одиночка, куда - о неслыханное везение! - подселяют вторую сокамерницу. Солдатские сапоги, топчущие ворох отнятых у матерей детских фотографий. Женские типы в "вагоне номер семь" при этапировании. Взаимодействие с уголовниками. Угроза голодной смерти. "Женский вопрос". Резкое разделение на "вольняшек" и "зэков": это люди с разных планет, взаимопонимание между которыми просто исключено. Печать Колымы, по которой то поколение безошибочно узнавало "своих".
Здесь несколькими штрихами описан и "Васька Аксёнов", чье имя прогремит в 60-е. Молодой оболтус, очень строптивый, но много испытавший - и думающий. Первые ростки стиляжничества.
" - Иди в парикмахерскую,постригись покороче. Завтра я куплю тебе нормальный пиджак...
- Через мой труп, - мрачно ответил Васька, - это самая модная расцветка.
Он не шутил. И я замолчала, догадавшись вдруг, что все это гораздо серьезней, чем кажется, что в нашем смешном диалоге происходит мое первое соприкосновение со второй половиной века, с новой молодежью, настолько разгневанной на поколение своих отцов, что не хочет ни в чем походить на них..."
Да, история живее изучается по мемуарам. И тогда точно не возникает никаких сомнений по поводу "плюсов и минусов" советского режима. Удивительная книга.

Неоднозначная книга по многим позициям. И совсем не могу относиться к ней, как к документальной. Советую после книги сразу прочитать «Я к вам пришел!» Глава «ЕВГЕНИЯ СЕМЕНОВНА ГИНЗБУРГ»: Критика «Крутого маршрута» Лесняк Б. Н. Человек, который знал ее по лагерям, написал, что достоверна только первая часть, все остальное пронизано художественным вымыслом и фактами, которых никогда не было.

Годы спустя Шаламов писал мне из Москвы в Магадан:
«У меня вот такая к тебе просьба, необычная. Небезызвестная Женя Гинзбург выдает здесь себя не за то, кем она была, и мне хотелось бы получить от тебя разъяснение по этому поводу, справку, хотя бы в виде впечатления. Я ее и сам немножко помню и знаю, но очень мало.

Меня это просто поразило, потому что, когда я читала я так во все это свято верила, так переживала. Мне показалось, что меня обманули в лучших чувствах.
Твардовский отказался печатать "Крутой маршрут", познакомившись лично с писательницей. Это вообще убило.

В числе толстых журналов, в которые Е. С. отнесла рукопись, был «Новый мир». Александр Трифонович Твардовский, прочитав рукопись, пригласил к себе Гинзбург. Он принял ее весьма сдержанно и, возвращая рукопись, сказал: «Мне нравится ваша героиня, но не нравится автор...»

После этих воспоминаний мое отношение к прочитанному изменилось. Просто есть разница между художественным вымыслом и мемуарами. Но это совершенно не отменяет ее значимости в истории русской литературы.

как будто выкрутили наизнанку. одна из самых сильных книг. ведь тяжело такое читать, сопереживаешь. а проживать такое ещё тяжелее.

просвеление о тех временах. истинное понимание действительности. жестокая правда.

Гвозди бы делать из этих людей - не было б в мире прочнее гвоздей! Самое страшное, что позавчера попутчица в поезде (даром что 73-летняя) распиналась мне про "эффективность Сталина". Что в головах кругом? КАК, объясните мне, как можно быть настолько слепыми? И какая же короткая у людей память. Хотя, скорее всего, это просто равнодушие уродов к чужим исковерканным судьбам. Помнить, помнить, помнить. Потому что все повторяется.