Жестяной барабан

Бывают совершенно гениальные книги, которые хочется растаскивать на цитаты и потом выуживать из памяти по кусочкам при каждом удобном случае, наслаждаясь тем, как ловко тот или иной отрывок вписывается в течение собственных мыслей или окружающую действительность. Так вот, эта книга — не из таких. Она доставляет удовольствие несколько иного толка и «переваривается» по-другому.

Лев Толстой как-то сказал, что если бы его попросили вкратце выразить основную мысль «Анны Карениной», то ему пришлось бы привести целиком весь текст романа, от первого до последнего слова. То же самое можно сказать и о «Жестяном барабане» Грасса. Все эти шестьсот с лишним страниц строчка за строчкой сплетаются в одно единое масштабное полотно, из которого — как из песни — слова не выкинешь. У Грасса какая-то очень «немецкая» проза: плотная, насыщенная, небыстрая. Сам процесс чтения почему-то живо напомнил вязание спицами (хотя очень давно уже не доводилось брать их в руки): вроде бы размеренное, умиротворяющее занятие. Медленно, постепенно петля за петлёй складываются в единый масштабный узор. И думаешь: вот сейчас довяжу до конца ряда (дочитаю до конца очередной главы) — и пойду передохну, чайку попью, другими делами займусь, а это продолжу как-нибудь потом, при случае. И вот довязываешь (дочитываешь) — и понимаешь, что не можешь оторваться, и продолжаешь дальше, пока совсем не теряешь чувство времени, а глаза не начинают неумолимо слипаться. Ну, это всё субъективные впечатления и особенности восприятия.

И хотя из «Жестяного барабана» я и в самом деле, вопреки обыкновению, не выписала ни одной цитаты, зато рука периодически сама тянулась к карандашу, чтобы записать на форзаце какие-то собственные мысли, возникавшие по ходу чтения, — подчас даже не очень связанные с сюжетом книги. А способность заставлять читателя задумываться в любом случае гораздо ценнее и сложнее способности удивлять красивыми словесными оборотами.

Одна только фигура главного героя, Оскара, вызывает целый рой культурно-литературных ассоциаций — просто какой-то невероятный культурный пласт скрывается за этой маленькой фигуркой. Причём некоторые ассоциации возникают существенно раньше, чем им находится недвусмысленное подтверждение в тексте. Оскар — тот самый младенец, устами которого глаголит истина; этакий современный юродивый (в противоположность «традиционному» юродивому - Лео Дурачку); новая инкарнация Питера Пена — мальчика, который решил больше не расти; Мальчик-с-пальчик, обманывающий разбойников и переживающий всяческие приключения... Оскар — это Крысолов, вместо традиционной дудки вооружённый своим барабаном, под который только сподручнее заставлять плясать почтенную публику. Наконец, Оскар — Иисус, новый мессия, которому приспела пора собирать своих учеников и начинать проповедовать. «...Скорее уж Оскар настоящий Иисус, чем этот, если, конечно, он так и не станет барабанить».

Вот так и вся книга пронизана какими-то ассоциациями. И главная из них: стук жестяного барабана — это стук сердца, ни больше ни меньше. Недаром Оскару несколько раз удаётся так мастерски «пробарабанить» все ключевые эпизоды своей жизни от и до (в последний раз — при «написании» этой книги).

Вот, например, очень характерный отрывок.

А ещё мне очень нравится эта цитата из Нобелевской речи Гюнтера Грасса:

«Подобно тому как Нобелевская премия, если отвлечься от всякой ее торжественности, покоится на открытии динамита, который, как и другие порождения человеческого мозга — будь то расщепление атома или также удостоенная премии расшифровка генов, — принес миру радости и горести, так и литература несет в себе взрывчатую силу, даже если вызванные ею взрывы становятся событием не сразу, а, так сказать, под лупой времени и изменяют мир, воспринимаясь и как благодеяние, и как повод для причитаний, — и все во имя рода человеческого».

Что касается качества исполнения (всегда волей-неволей оцениваю книги ещё и с этой эстетско-фетишистской точки зрения), это конкретное издание произвело противоречивые впечатления. Вроде бы по всем параметрам дорогая книга (да и стоит недёшево): качественный переплёт, суперобложка, белая бумага. Но бумага при этом явно слишком тонкая, а качество печати оставляет желать лучшего: краска легко смазывается под пальцами — приходится следить за тем, чтобы осторожнее держать книгу. Не знаю, сколько прочтений она может выдержать, не потеряв своего товарного вида...

       Нечитанный "Жестяной барабан" был поставен на полке между Кизи и Ремарком - я не пыталась подчеркнуть этим какие-то особые ожидания в отношении Грасса, но думалось, что ему там не слишком неуютно. "Барабан" прочитан, и отныне Грасса конвоируют "Поправка-22" и "Похождения бравого солдата Швейка". Я не то чтобы не любила юмор в литературе; тем более, эта книга богата его темными оттенками, милыми моему сердцу - но интонации, черт возьми. Не знаю, врожденные они или приобретенные благодаря переводу, но все шестьсот страниц не покидает ощущение, что с тобой говорит мальчик из м/ф "Замок лгунов" - мальчик, который на самом деле кривляющийся (хихихи) и хихикающий (хихихи) дяденька. Причем кривляется не автор - он-то добился такой глубины погружения в нездоровое сознание, что может позволить себе оставаться серьезным; а Оскар, дяденька с ростом и мировоззрением трехлетки, атипичный протагонист и рассказчик.

       Гюнтер Грасс создал Евангелие от злобного карлика - карла возюбил барабан, трахнул Марию, научился превращать стекло в пыль и провозгласил себя Иисусом. Кошмар педофоба - голубоглазый микроангелочек с любимой игрушенькой, который, мирно засыпая в своей кроватоньке, мечтает порезать свое семейство на меха во имя Бафомета. Впрочем, это я ерничаю; но не обольщайтесь, к Дэмьену Торну главгерой "Жестяного барабана" ближе, чем к Питеру Пэну.

       Тема лилипутской любви раскрыта, так что, если кому-то не хватило "Freaks" или Картофельного эльфа - юр велкам. Книга не из тех, которые можно дать почитать бабушке, даже если читатель всю сознательную жизнь просидел, подобно Оскару, у бабушки под юбкой, рассуждая о судьбах тех, кто вышел из её "ворот". Это вообще очень телесный роман, со всеми присущими телу запахами на каждом из этапов его, тела, бытия. У бабушки под юбками пахнет прогорклым маслом. Мария пахнет ванилью, а при ближайшем обнюхивании - лисичками. Конская голова, кишащая угрями, пахнет морем.

        Иногда я с подозрением вглядывалась в обложку, ожидая, что вместо "граСС" проступит "улиСС" - когда Оскара особенно заносит, он извергает потоки речи, напоминающие черновики поэта, открывшего дя себя аллитерацию. Оттолкнуться он может и от броши на халате медсестры, и от крови, и от креста. Сравнение может показаться притянутым за уши - с какой стороны не посмотри на оба романа, в той плоскости, где обретается один из них, второго и не стояло - но в чем-то они практически идентичны. В своей плотности. Что бы там не выстукивал Оскар - автоматную очередь или пасторальное позвякивание трамвая, получается всё одно и то же. Потому что это вам не концерт для фортепиано с оркестром, а чертов жестяной барабан, и в его исполнении розовощекая фройляйн ничем не отличается от соседа-висельника. Это такие упражнения в стиле наоборот - когда одними и теми же словами описываются разные события, и монотонно, и монолитно, как совершенно равномерный слой масла, намазанного на бесконечную булку, - её надоедает жрать еще до того, как успеешь как следует насытиться.

       А самой книге не место рядом с Хеллером, и прямо сейчас она отправляется в гости к Воннегуту и его "Бойне номер пять". Потому что обе они распрекрасны - но как-то не получается их полюбить. Потому что в одной смерть - это когда кто-то из N превращается в "бедный N", а в другой - просто "пьюти-фьют". Такие дела.

Про это славное путешествие в мир юного циничного гения я могу сказать одно: Оскархен,детка,кукуруза души моей,мой очаровательный трехлетка,отбарабанивший 731 страницу сладчайшего и животного удовольствия, я люблю тебя!!!))
Однозначно в любимые, умопомрачительные и фантастические))

Немецкая литература часто бывает занудна, высокопарна и типа многозначительна. Читать такого рода литературу можно либо по молодости, когда всё ново и интересно, а "псевдо" часто кажется настоящим, либо по служебной надобности, либо по большой любви. Я любви к подобной литературе не испытываю, поэтому обращение к Гюнтеру Грассу было чистой глупостью.
Итак, сюжет: город Гданьск, двадцатые годы двадцатого же века. Мальчик Оскар не хочет появляться на свет, а хочет провести всю жизнь в пузе у своей мамки. Выманить его удаётся, только пообещав ему жестяной барабан. В три года он его получает и начинает молотить аки оглашенный, отравляя жизнь всем окружающим. Заодно он решает, что взрослые - отвратительны и расти больше не надо, надо остаться вечно юным. Тоже мне Питер Пэн. Итак, расти он прекращает и превращается в злобного карлика, отравляющего жизнь всем своим близким, а потом и сводящим их в могилу. Всё это разворачивается, понятное дело, на фоне мировой истории: Гитлер приходит к власти, начинается война, Оскар оказывается среди фашистов.
зашибись сколько смелых метафор, липкое резиновое повествование, будто автор жуёт бесконечную жвачку - вкус давно кончился, а выплюнуть жалко. И сколько бы мне не тыкали в физиономию определений типа "великая книга" и "классика ХХ века", лучше я к Грассу относиться не буду.

Потрясающее произведение! И потрясает оно в том числе и тем, как мастерски вплетает читателя как в паутину повествование. Из семисот с небольшим страниц не выкинешь ни слова. Сперва было трудно настроиться на нужную волну, но чем дольше читаешь, тем реже хочется отрываться от романа. Все сомнения, а не бросить ли книгу, улетучиваются, потому что язык превосходный, выразительный, что даже из такого объема текста практически невозможно выцепить цитату, иначе придется приводить огромные отрывки. И вот теперь надо бы прочитать "данцигскую трилогию" целиком.

Прежде чем начать читать эту книгу, "позабавлялась" с рецензиями, из которых поняла, что книга гротескная. Поэтому настроилась на саркастическое чтение и начала.

Первые сто страниц пролетели незаметно: развеселила история про четыре юбки картофельного цветы бабушки Анны, про дедушку Коляйчека и его героическую смерть под плотом, а потом... потом ступор, потому что оказалось, что веселого в книге-то и нет.

Автор-Оскар или Оскар-автор (а понять невозможно, ибо они, перемежаясь, сливаются в одно) повествует о своей жизни до, во время и после второй мировой войны.

В три года, получив обещанный от мамы барабан, Оскар перестает расти. Он умен не по годам, рассуждает как взрослый или даже в несколько раз лучше всякого взрослого.

С помощью своего барабана он общается с людьми. Он выстукивает на нем всё, что увидит, всё, что почувствует, всё, что захочет сказать. Он даже книгу "пишет" на своем барабане от начала и до конца.

Оскар - карлик, в последствии немного подросший горбун - искажает, как себя самого, так и всё, о чём он говорит. Он несет только непонимание, искажение, злобу. Он ломает стереотипы и вываливает в мир как свои пороки, так и пороки других людей, подбивая их на это, добиваясь от них страшных признаний и действий. Он несет смерть.

Кто такой Оскар? Или ЧТО это такое? Оскар - это отражение того общества, тех людей, которые окружали его. Оскар - это страшное отражение войны и тех пороков, которые люди так тщательно в себе скрывают. Оскар - это недочеловек, вобравший в себя всё зло мира, всё зло людей.

Смех, сначала так искренне вырывавшийся из моих губ, медленно умолкает. С каждой главой вглубь произведения я понимаю, что хочу выбраться из этой страшной книги, но не могу, потому что затянуло, потому что каждая глава - искусно созданный рассказ, потому что Оскар загипнотизировал меня своим барабаном.

Продвигаюсь вглубь, а сама медленно схожу с ума от этих людей, от этих белесых теней, существующих, а не живших, вообще не понимающих смысла жизни и не приемлющих никаких рассуждений.

Наконец заканчиваю читать, и, выбравшись из этого ада, понимаю, что же такое свобода, что такое чистая совесть и чистая душа.

Выдыхаю с облегчением.

нууу, прям как снова в универе побывала. эта книга - типичный пример постмодернистского дискурса: символ на символе, цитата на цитате, форма и есть содержание, автор и есть сообщение. бегло читать ее не получится, особенно если нет привычки к таким текстам. зато после двух недель вдумчивого чтения остается удовлетворение от проделанного интеллектуально-познавательного труда.
это такой своеобразный кайф от ощущения, что все детали и подробности в конечном итоге работают на целостность общей картины. это как разглядывать этюды к историческим полотнам - отдельные образы, лИца теряются в общем плане, и одновременно именно они этот общий план и создают.
на мой вкус книга несколько тяжеловесна, она, безусловно, для любителей трудиться над повествованием, совершать деятельный акт восприятия, к которым я, увы, не отношусь. та же "Луковица памяти" понравилась мне у Грасса гораздо больше.

… будто я, Оскар, выражаю разрушенный образ человека, обвиняющего, вызывающего, вневременного и, однако же, выражающего все безумие именно нашего века…

Вот об Оскаре, собственно, и книга. Тягучая, очень физиологичная, дурно пахнущая и абсолютно безнадежная. До прочтения я думала, Грасс будет осуждать войну, не зря же ему дали Нобелевскую премию. А эта книга, она осуждает не войну, она вообще категорически против жизни в нашем мире. Существование абсурдно и бессмысленно. Новый мессия – лилипут, горбун. Искореженный внешне и внутренне – символ времени.

… то я сидел на карусели, хотел слезть, но мне не разрешали. Со множеством детей сидел я в пожарных машинах и в лебедях с дыркой для сиденья, на кошках, собаках, свиньях и оленях катался, катался, катался, хотел вылезти, но мне не позволяли. Тут и детки тоже начинали плакать, хотели, подобно мне, слезть с пожарных машин и лебедей с дыркой, слезть с коней, собак, оленей и свиней, не хотели больше кататься, но им не позволяли. Потому как Отец Небесный стоял рядом с хозяином и оплачивал еще один круг и потом еще один. А мы молились: "Ах, Отче наш, мы знаем, что у тебя много мелочи, что тебе нравится, когда мы катаемся на карусели, что тебе приятно показать нам округлость этого мира. Но только спрячь, пожалуйста, свой кошелек, скажи "стоп", довольно, хватит, конец, баста, вылезайте, закрываемся, стой! -- у нас, у бедных детишек, кружится голова, нас всех, числом четыре тысячи, привезли в Кеземарк на Висле, но переправиться мы так и не смогли, потому что твоя карусель, твоя карусель..."
Но милосердный Боженька, но Отче наш, но хозяин карусели только улыбнулся, как сказано в писании, и выудил очередную монетку из своего кошелька, чтобы все четыре тысячи маленьких деточек и Оскара за компанию в пожарных машинах и лебедях с дыркой, на кошках, собаках, свиньях и оленях гнало и гнало по кругу и всякий раз, когда мой олень -- мне и по сей день кажется, что я сидел на олене, -- проносил меня мимо Отца нашего Небесного и хозяина карусели, он являл мне другое лицо: то это был Распутин, который своими зубами колдуна впивался в монетку за очередной круг, то это был король поэтов Гете, достававший из изысканного расшитого кошелька монетки, лицевая сторона которых неизбежно изображала его отченашевский профиль, и снова Распутин -- завораживающий, и снова Гете -- сдержанный.

Мысленно я почему-то противопоставляю «Жестяному барабану» «Игру в бисер» Гессе. Обе они – порождение своего времени, порождение величайшей и страшнейшей войны. Гессе создает из слов сверкающую переливающуюся башню, создает, на мой взгляд, самое красивое и гармоничное произведение в литературе, он уводит читателя от реальности в мир умозаключений и головоломок, убаюкивает совершенным текстом, лечит красотой. Грасс пишет полную противоположность: рваную, образную, черную по своим настроениям прозу. Я прочла и восхитилась автором, его способностью так написать, так чувствовать, но книгу невзлюбила. Читалось с удивлением, долей омерзения и тяжестью на душе.

ибо из глаз у них текли слезы, и не потому, что сердца их были настолько переполнены, ведь нигде не сказано, что при переполненном сердце из глаз сразу бегут слезы, у некоторых это так никогда и не получается, особенно если взять последние и минувшие десятилетия, поэтому наше столетие, возможно, нарекут когда-нибудь бесслезным, хотя мера страданий столь высока, -- вот именно по причине бесслезности люди, которые могли себе такое позволить, и ходили в Луковый погребок, где хозяин подавал им кухонную дощечку -- свинью или рыбу, кухонный нож за восемьдесят пфеннигов и самую заурядную огородно-садовую кухонную луковицу за двенадцать марок, а потом ее крошили на мелкие и еще более мелкие части, пока луковый сок не добьется результата, -- а какого результата? -- а такого, которого не мог добиться весь мир и все страдания этого мира -- круглой человеческой слезы.

Срочная необходимость культурного просвещения привела меня к прочтению самого знаменитого романа Нобелевского лауреата 1999 года Грасса. Первые 30 страниц продираешься сквозь его великолепный, безумный, витиеватый язык, сквозь все эти тонкости перевода и предложения длиной в страницу, а потом – вчитываешься, вливаешься в поток аллюзий и аллегорий, в жизнь маленького Оскара Мацерата, в его голубые глаза, в его 94 сантиметра вечного роста, в его голос, режущий стекло и в главное – в его жестяной барабан, на котором он, пациент специального лечебного заведения, рассказывает историю своей нелепой и странной жизни, про своего дедушку Коляйчека, зачавшего матушку под картофельными бабушкиными юбками прямо на поле, про двух отцов – Бронски, погибшего под пулями, и Мацерата, подавившегося партийным значком, про учителя, старого лилипута Бебру, про свою любовь к медсёстрам и про отрезанные безымянные пальцы, про извращённое, кривозеркальное видение Германии и Польши с 1924 по 1954 год, про тридцать лет, прокатившиеся дробью по жестяной поверхности барабана. 9/10.

Барабан был плох, а барабанщик – бог!

Так уж случилось, что в последнее время мне в руки и на глаза попадается всё больше и больше книг немецких авторов, притом, что до этого я их вряд ли вообще читала. А пробелы нужно восполнять, этим и занимаюсь. И знаете, есть у них у всех что-то общее, едва уловимое, то, что отличает их книги от книг тех же американцев, англичан или наших с вами соотечественников. Это конечно не тематика Второй мировой войны, со всеми сожалениями, болью и стыдом, которая то и дело сквозит в их творчестве, это что-то другое, не могу объяснить, что-то в их языке, в том как они пишут, в словах, построениях предложений, то, что не может зависеть только от переводчиков, то, что заложено автором и это либо есть, либо нет. Так вот – них во всех что-то есть, эта их «немецкость», которая ставит литературу Германии особняком в моей голове. С нею у меня складываются странные отношения – она мне ни нравится, ни не нравится, интересна, но не притягивает, не манит и не отталкивает. Ощущения необычные, но читать продолжаю.

Гюнтеру Грассу в той же степени присуща эта самая «немецкость», может чуть более подвижная и деятельная, но, в общем, та же самая. Он ни в коем случае не ломает картинку, а слегка дополняет ее яркими красками, скажем так.

Сам роман представляет собой своеобразный дневник главного героя, где прошлое переплетается с настоящим, воспоминания перемежаются обдуманной их оценкой и повседневностью. Фигура главного героя – Оскара Мацерата – самое чудесное и удивительное в «Жестяном барабане». Он не простой человек, не такой как мы с вами. Он реален, но порою наделен способностями совершенно нереальными. Еще при рождении он выбрал для себя судьбу и без стеснения и боязни продолжал это делать на протяжении всего романа. Он не хочет становиться хозяином лавки одного из своих предполагаемых отцов, ему ни к чему лишняя ответственность. В три года по собственному желанию Оскархен прекращает свой рост, будто это фея Динь-Динь посыпала его неким волшебным порошочком, на долгое время остановившись на отметке 94 сантиметра. Теперь у него есть блестящий лакированный барабан, подаренный матерью, и нет ненужной ему лавки. Но на этом чудеса не заканчиваются. Наш Мальчик-с-пальчик открывает в себе способность резать голосом стекло, что впоследствии станет и источником всяческих экспериментов, и источником заработка. Вообще вся жизнь Оскара была полна приключений и событий, время было неспокойное – предвоенное, а потом уже и военное, и послевоенное. Война в романе упоминается больше походя, и между делом, ибо в городе Данциге, где проживает наш герой, как таковых военных действий не было, исключение составляет лишь эпизод с защитой Польской почты, в коем Оскарчик принимал непосредственное участие.

Судьба данцигского Питера Пэна – он не только не хотел взрослеть, но даже какое-то время был предводителем банды мальчишек – местами схожа с жизнью самого Грасса, несмотря на то, что роман едва ли можно считать хотя бы полуавтобиографическим. Скорее Грасс писал о том, что ему близко. Тем не менее, автор так же родился и жил в городе Данциге, а потом и в Дюссельдорфе, так же освоил профессию каменотеса, учился скульптуре и живописи и тут уже Оскар мог бы быть его моделью, Париж так же распахивал перед писателем свои объятия, как и перед его героем.

И всюду и везде Оскар барабанил. Он мог бы пробарабанить всё, что он когда-либо видел и слышал, каждое слово, каждое дуновение ветерка, он мог с помощью своего барабана, простого, детского, жестяного, повелевать умами. Без барабана же – не жизнь.

Но «Жестяной барабан» – это не сказка, а Оскар – не Мальчик-с-пальчик и не Питер Пэн, и вообще вряд ли положительный герой. Он – злобный маленький карлик, он жестокий и безжалостный, спокойно относящийся к окружающей его жестокости и безжалостности, принимающий это, считающий это нормальным и в порядке вещей, абсолютно не переживающий и не сопереживающий, что еще страшнее. Смерть людей, близких ему, горе, боль совершенное его не трогают, будто он этого и не видит вовсе, а в какие-то моменты еще и провоцирует подобные события, он кажется то слишком умным, то совсем глупым и безумным. Грасс играет с ним, лепит из него, при этом, не переходя границ, не давая Оскару стать откровенно отрицательным и противным, он и не воспринимается в таком контексте, несмотря на его поступки. Читателю же остается только восхищаться новым форматом героя, блестящим высмеиванием реалий того времени и сочной «немецкостью» и образностью грассовского языка.