Дар

Производственный роман

Впечатление от "Дара" (очень осеннего романа, надо сказать, хотя бы в силу его прямо таки цеховой литературности) вышло сначала бессловным, если не сказать немым.

Легче начать с обрывочных замечаний, чем шарахнуть что-то целиком: меня, к примеру, удивил голос публицистики в стиле Леонида Парфенова в главе о Чернышевском, привела в щенячий восторг игра композиции (это охренительный пи**ец - и иначе формулировать я отказываюсь), некоторые окололитературные тёрки переводили чтение в режим очень приятного small talk, метафизические труизмы как всегда трогательны, но всё-таки... всё-таки... слов как-то уж слишком много. В том смысле, что в некоторых отрывках КПД у них неумолимо стремится к нулю (чего у Набокова пока не видала, хотя это последний из русских романов, с которым я знакомлюсь).

Продираешься сквозь словесные чащи, весь такой в беже, весь такой в колониальном стиле, потный, в сапогах... разрубаешь лианы, кромсаешь тростники и думаешь: "Что я здесь делаю? Куда иду? Скорей бы уже хоть куда-нибудь, только бы прочь от этих утомительных топографий и ломающегося разглагольствования учёного". И вот спасительная смена эпизода - уфффф. И становится воздушно, человечно и вкрадчиво.

Самый тяжёлый период романа - рассказ об отце. Очень угрюмая экзотика. Надо сказать, я бралась за "Дар" два раза и преодолела барьер сороковой страницы только на третий. При том, что прочие опусы Набокова проглатывались с почти невероятной силой чревоугодия.

Мне сказали как-то, что "Дар" трудный, потому что такой мужской. Если под мускулинностью понимать смешение английской технологичности с тем типом экстравагантности, над которым при каждом столкновении гадаешь "от души или просто вы***вается?", то да. Но я лично всегда думала, что мускулинная любовь к делу не сводится к этому.

Амбициозность дара, причудливость дара, телесность дара, детерминированность дара, даже обилие мусора, свойственное дару, - всё это в романе есть. Технологический процесс рождения Произведения - это очень интересно, но просто в данном случае он описан неровно. Как если бы его ходы в течение двадцати лет, сильно изменивших почерк, хаотично записывали на карточках, а потом расставили в нужном порядке (безупречном порядке!) и вышел странный коллаж: то хлопаешь в ладоши и пускаешь благодарную слезу, то зажимаешь нос, то откровенно засыпаешь.

Для нашей высоколобой братии «Дар» стал чем-то вроде герба (во многом потому, что каждому хочется ощутить или внушить себе ощущение родственности миру таланта, творческой наделённости и осмысленности), но сказать, что он изменил мою жизнь, закружил меня в вальсе, осветил, обласкал – это слишком большая ложь, чтобы я могла её себе позволить ради простого приличия.

Роман очень хорош постфактум: он пухнет в голове многообещающей немотой. Он заставляет вспоминать о себе при пробуждении, в холодном автобусе, в очереди супермаркета и в любую другую праздную минуту. Но давайте судить произведение по законам его создателя. Набоков проповедует не только послевкусие чтения, но и собственно вкус. И на этот раз для эффекта эстетического взрыва кое-кому не хватило стройности ритма.

Когда после прочтения романа Набокова"Дар"приличные девушки падают на колени,я понимаю,что автор предлагает им"чистый спирт". Поэтому бросаю все дела и приобщаюськ спиртук чтению сам.

Набоков представляет нам жизнь русского поэта-эмигранта. Однако бытописание возведено у него в ранг искусства. Свое кредо автор вкладывает в уста своего героя:

Ямечтаю когда-нибудь произвести такую прозу,где бы мысль и музыка сошлись,как во сне складки жизни.

И,действительно,проза у Набокова приобретает рифмический рисунок и даже ритм.

В общем,простой сюжет превращается в роман красивый прежде всего. Я бы сказал,что Набоков больше эстет и,наверное,для эстетов. Таков мой "угол зрения".

«Дар» - это, в первую очередь, роман о творчестве, о процессе создания произведения, о художественном отношении к действительности, о поиске композиции в собственной жизни. А тоска по родине и детству, русские эмигранты в Европе и т.п. –лишь фон. Разве не про Федора Годунова-Чердынцева эти строки из «Золотой розы» Паустовского?

«Каждая минута, каждое брошенное невзначай слово и взгляд, каждая глубокая или шутливая мысль, каждое незаметное движение человеческого сердца, так же как и летучий пух тополя или огонь звезды в ночной луже, – все это крупинки золотой пыли. Мы, литераторы, извлекаем их десятилетиями, эти миллионы песчинок, собираем незаметно для самих себя, превращаем в сплав и потом выковываем из этого сплава свою «золотую розу» – повесть, роман или поэму».

Уже в самом начале «Дара» укололо смутное предчувствие, что именно об этом предстоит читать. Помните, «и ушел бы без всего, не окажись у табачника крапчатого жилета с перламутровыми пуговицами и лысины тыквенного оттенка. Да, всю жизнь я буду кое-что добирать натурой…»?

А потом - «эти прогулки мне еще пригодятся» и «весь сор жизни, который путём алхимической перегонки, становится вечным» - только подтвердили догадки.

Вы писали когда-нибудь стихи? Разве тогда вам не знакомы эти попытки выхватить из многовариантности слов, этого многоголосия, нужную фразу? И потом вы не могли уснуть, потому что «оставшаяся шелуха слов засоряла и мучила мозг», ведь да? А чувство опустошенности после того, как произведение написано? И типичный путь почти любого литератора: от стихов к прозе, от явного автобиографизма к более тонкому заглядыванию на другую сторону ткани жизни. И попытки сохранить в текстах воспоминания, пока они не растаяли или не приобрели мертвый лоск цветных открыток. Читать стихи по скважинам, между строк. Заново взглянуть на написанное: как их поймет другой.

На последних страницах сомнений уже не осталось.

« И все это мы когда-нибудь вспомним, – и липы, и тень на стене, и чьего-то пуделя, стучащего неподстриженными когтями по плитам ночи. И звезду, звезду…»

«Да, но это получится автобиография, с массовыми казнями добрых знакомых». - «Ну, положим, – я это все так перетасую, перекручу, смешаю, разжую, отрыгну… таких своих специй добавлю, так пропитаю собой, что от автобиографии останется только пыль, – но такая пыль, конечно, из которой делается самое оранжевое небо…».

p.s. Ну и напоследок. Волшебнику Набокову можно устроить овацию уже только за то, как он пишет: «небо было простоквашей», «пятно масла: попугай асфальта», «прозрачный тополь, похожий на нервную систему великана», «ветер грубо его обыскал» «бесовское уныние белого листа», «длинное многоточие прекрасных дней, прерываемое изредка междометием грозы», «в облачках, отороченных фламинговым пухом» и т.д.

Дар
Имел он песен дивный дар и голос, шуму вод подобный.
А.С.Пушкин ''Цыганы''

Я сижу уставясь в мерцающий экран монитора и пытаюсь подобрать хоть какие-нибудь слова ,чтобы описать все те чувства,эмоции,мысли,что переполняют меня уже около недели...КАК выразить гениальность и мощь этой книги? Потому что это бесценнейший дар Писателя - Читателю. Это книга-водоворот и стоит попасть в него ,то не будет ни сил ни желания выбраться из него...только сладостно погружаться в волшебство языка,мыслей,чувств,эмоции...Как бесконечно много он дает тебе этот роман...Как бесконечно уважает и верит в читателя Набоков. Первые страницы ты медленно ,но верно погружаешься в мир Дара, анализируя поэзию Федора и вместе с ним проживая детство ,рассказанное стихами. И оживают звуки,ароматы,чувства. И тонешь и тонешь всё глубже и глубже и понимаешь,что уже не можешь без дара ,без удивительного метафоричного,прекрасного набоковского языка. Этой потрясающей игры со словами,расширяющей семантику слов.
А потом тебя с головой накрывает невыразимая ностальгия автора по России ( потом это чувство ностальгии у Набокова пройдет в его работах американского периода,потому что он мудрый человек) и ты ощущаешь эту суженность берлинского пространства ,расчерченного линиями аллей и трамвайных путей, а потом на страницах ''русской части'' вдруг ощущаешь бескрайность нашу российскую, наполненную любовью, детством, полями, домом...И тогда страницы,посвященные отцу ,становятся еще более пронзительными и щемящими. И его судьба тесно и плотно перекликается с судьбами очень многих эмигрантов,словно исчезнувших навсегда,пропавших безвести . Это мучительно ,страшно и горько.
А потом ты попадаешь в главу номер четыре и словно бухаешься лбом в ледяную глыбу,аж искры начинают сверкать ...от неожиданности...А в ней чего только нет! И вот тогда начинается работа твоего ума,а чувства и эмоции уже уходят на задний план. Тут тебе и литературоведение,и история русской литературы 19 века,и история России,и философия,и основы стихосложения...Ты начинаешь носиться к книжным полкам,выхватывая то Теорию литературы,то Основы стихосложения,то Гегеля,то Фейербаха и квинтэссенцией этой беготни становится плотный зеленый том ''Что делать?''.
Для Набокова даром была сама жизнь, в странности, извилинах и неожиданных загибах которой есть прелесть,дающая силу вырасти ''дару'' Федора. Даром является и талант писателя.Даром является вся русская литература 19 века, даром для России является гений Пушкина. И величайшим даром литературе является этот роман В.В.Набокова. Бесценным даром!
И всё ,что я могу со своей стороны преподнести Писателю - это свой читательский дар : уважение,признание и бесконечную любовь. Я просто склоняю колени перед этим романом Набокова. Спасибо!

... и не кончается строка.

Это ужасно. Кошмарно, просто немыслимо.
Как-то невозможно ощущать, что чтение окончено (язык не поворачивается сказать "книга окончена"), должны быть окольные пути, может быть, лента Мёбиуса, но непременно требуется новая глава, новые сочетания слов. Набоков совершенно не различает первое, третье лицо, повествование, письмо матери, роман в романе, разговор с Зиной или вымышленный диалог с Кончеевым, или сон, или иное возможное будущее. Текст один, единый и единственный, он тянется, мнется на языке читающего, и этим слабо отличим от текста жизненного, от полотна обыденности, где так же неразличимы явь, видения, прочитанные и просмотренные миры, косвенная речь, цитаты, реминисценции и ложное, податливым сознанием подведенное под истинное. Поэтому как может это закончиться.

"Дар" - тяжелый дым. Первые семьдесят страниц ненавидишь, читаешь их просто из принципа, или уж если надо. Потом начинаются вялые мыканья слепого сюжета - туда, сюда, по чуть-чуть, по имечку, по местечку, и перед тобой толчками распускается текст. Вторую главу ты вдруг проглатываешь (даже не смакуя, потому что так неожиданно, потому что сам как-то и не понял), вот третья такая же, но тут позволишь себе насладиться, вчитываясь в игольчатые диалоги и кропотливые материалы к четвертой главе. А там внезапно натыкаешься на булыжище на тропиночке, на китайскую стену практически, на этот роман в романе, на жизнь в жизни, которая вроде как вложенная, приросла, и уже не оторвать, но вот смотришь в эти слова и думаешь: Бже, зачем это. Может, пропустить? Дочитать потом? Оставить на будущее? Тесно и сухо в этой четвертой главе, но ты все же (по правде говоря, и не без щекочущего читательского любопытства) добираешься до заключительных восьми стихов. Последняя часть, кажется, самая - самая всё, самая счастливая, чистая, короткая и летне жаркая. Через нее проскальзываешь, как Годунов, холодным телом извиваясь между людей и вещей, и остаешься в ночном Берлине, где подобие белых ночей: воздух был прозрачно-сер, и мыльным маревом плыли туманные дома, остаешься весь мятый и теплый, в ночных туфлях, в старейшем мятом костюме, запятнанном спереди, с недостающей на гульфике пуговкой, мешками на коленях. И кажется, что эта ночь - она никогда не закончится:
судьба сама еще звенит, - и для ума внимательного нет границы, - там, где поставил точку я: продленный призрак бытия синеет за чертой страницы, как завтрашние облака, - и не кончается строка.

Как можно работать с набоковским текстом? Для меня очевидно, что будет не хватать винтиков, будет не хватать сил, всеохватности, дара, в конце концов. Набоковеды, поглощенные (в прямом смысле слова) материалом, начинают разворачивать собственные тексты, незаметно для себя чертят собственные шахматные поля, рисуют задачи, перебирают решения, играют словами, мешая их на клетках: что получится, если так? О, а ведь есть еще ход конем, ну-ка? Это искусство, в котором наука растворяется в виду специфики материала.

Как можно читать набоковские тексты, и, закрывая книгу, складывать ее обратно рядом с кроватью, в комодик, на полку? Кощунственно тупо пялиться на игру слов и порождаемых смыслов, посмеиваясь про себя, а в качестве платы предлагая место темы в завтрашнем разговоре с друзьями и случайную лоскутную цитацию. Хочется сказать, что набоковские слова нужно холить, лелеять и гладить по шерстке, но ведь, в сущности, это и недалеко от истины.

Набоков удивительный. Необыкновенный. Снова - столько фраз, которые заставляют пораженно остановиться, которые пробегаешь глазами, быстро, еще быстрее, нетерпеливо разрешая какой-то его мысли завладеть тобой целиком, а потом перечитываешь их еще раз, и еще, пытаясь понять и запомнить как можно больше. Это - поэзия в высшем ее проявлении, это музыка. Это книга о литературе, о людях литературы, начиная от русских эмигрантов и заканчивая Чернышевским, чья биография, занимающая полкниги, честно говоря, далась мне не без труда. Это книга о России, России Набокова, далекой и недостижимой, уже несуществующей, замурованной где-то в уголке сердца, но всегда живой - по крайней мере там, внутри - и всегда любимой.

К чистой радости всегда примешивается капелька чего-то горького. Как только герою удается достичь состояния полной гармонии, как только рядом появляется человек, который задает правильные вопросы, или на пороге возникает пропавший много лет назад отец - веришь, что чудеса все-таки есть. Но через минуту дымка рассеивается, рядом на скамейке - пусто, а долгожданная встреча - всего лишь сон. И вот уже отчаянно пытаешься удержать хоть секунду наваждения, уже зная, что в жизни так никогда не будет, настоящая правда - в этом, потому что отец не вернется, потому что не бывает человека, который услышит и поймет тебя до конца. Самого сильного желания, самого яркого воображения - недостаточно.

Но разве это - повод перестать говорить с теми, кого нет рядом?

Странная книга. Чудная. Необычная. Тонкая, как осенний свет, путающийся среди ветвей, сухих листьев угасающего теплого дня. И пахнет, как вероятно пахнет прошедшим летом, скошенной травой, яркими августовскими вечерами, где рождается роса на уже зрелой траве, примятой, но сочной. И неумолчно доносятся звуки из леса, деревни, полей, летят над головой, собираясь в концентрированные музыкальные сферы в воздухе. А потом потянуло легким ветром по раскрытому вороту рубашки, по коже, и звуки рассыпались, двинувшись в новый путь. На душе же тепло и немного давит в том месте, где стучит наш живой механизм. Давит, тревожит, напоминает, возвращает в прошлое. И вот уже буквы складываются в слова, и рука спешит по бумаге: вперед, вперед, заполняя черными знаками листы. И дар дает возможность запечатлеть все эти чувства, ощущения и тягу к прошедшей жизни не просто в ностальгических переживаниях, а в романе, который создается героем. Ведь для чего иначе жить, если ты одарен...

Не солгу, если скажу, что не ожидала такого от Набокова. Этого рассыпающегося, но вместе с тем влекущего за собой сюжета, нестройного ритма происходящих событий в романе, всей рваной ткани повествования. Но. Это лишь придало книге яркость и индивидуальность, превращая неважные для многих вещи в историю, полную тонкого, сентиментального очарования.

Зачем мне должны быть интересны виды бабочек, размеры стиха, экспедиции в глубь и за пределы страны, канувшей в небытие после семнадцатого года, жизнь Чернышевского со всеми ее ненужными и неприглядными подробностями? Зачем? Но вчиталась и затянуло, екнуло сердечко от написанного, и получается писатель вновь прав. И всему виной этот невозможный набоковский слог, живущий самостоятельной жизнью. Вот буквы.. то движутся легким аллюром, образуя еще более легковесную ткань-основу романа, то начинают густеть, как прошлогодний мед, вводя все новые обороты писательской речи. Слова как снежный ком накручиваются друг на друга, стоят плотными стройными рядами (не вздохнуть), позже вздымают ввысь и рассыпаются, разбегаются, даря роману воздушность и подвижность формы.

Здесь и книга в книге, и географические заметки, и личные переживания героев, и литературоведение, и порывы творческой натуры, мещанская сущность окружающего, и долгие сны Берлинскими ночами, и зарисовки русской эмиграции, и воспоминания о прошлой жизни, что не воротить. И сожаление, что той эпохе больше не быть, тех вечеров в домашней обстановке не вернуть. Ушло, ушло навсегда. И только дарованная герою возможность и сила все это изобразить словами на бумаге, помогает ожить прошлому, вскочить в ушедший трамвай, полный давних, любимых лиц. Вижу: отец в золотой тюбетейке, мама с Таней о чем-то смеются, машут рукой, улыбается Зина прямым взором в голубоватом газовом платье (хоть и с чужого плеча)... И до головокружения пахнет жженым солнечным днем, и можно увидеть в прозрачности воздуха бабочек, зажмуриться как в детстве и поверить, что все это не сон. И лететь, лететь вперед к новым дарованным горизонтам жизни.

Эффект бабочки

«Всё самое очаровательное в природе и искусстве основано на обмане», - говорит Фёдор Константинович Годунов-Чердынцев в финале «Дара». Эта фраза помогает добросовестному читателю выжать из себя – как из мокрой тряпки – все туманные, тёмные чувства, которыми он пропитался, бегая глазами по страницам. Ну конечно! Нас обманывали, водили за нос! А под конец оставили ни с чем: «...продлённый призрак бытия синеет за чертой страницы, как завтрашние облака, – и не кончается строка». Набоков неисправим: в своём последнем русскоязычном романе он не расстаётся с излюбленными розыгрышами и мистификациями – сон переплетается с явью, фантазии героев соперничают с реальностью. И это бесконечно очаровательно!
Если оставить попытки прочесть «Дар» между строк, если отбросить «ratio» Чернышевского и ощутить себя «атлетом, тарзаном, адамом», согревая зябкие нервы в щедрых лучах писательского дарования, книга эта покажется лёгкой, почти бесплотной бабочкой. Больное воображение пойдёт дальше и создаст причудливую картину: кружок эмигрантов – трепещущее тельце, настоящее; Россия и Европа – два крыла, прошлое и будущее; сюжетные хитросплетения – богатый рисунок на крыльях. Кажется, стоит пронзить это хрупкое существо иглой энтомолога – и очарование рассеется без следа. Не нужен и сачок. Лучше отдаться чистому наблюдению и тогда, возможно, вслед за главным героем, мы почувствуем «странность жизни, её волшебства, будто на миг она завернулась» и увидим «её необыкновенную подкладку».

"Дар" я читала долго: начинала три раза, причем каждый раз сначала, читала иногда по 6 страниц в час, перечитывала отрывки по несколько раз, возвращалась. В аннотации к книге написано, что этак книга - "вершина русскоязычного периода творчества". Эта холодная пафосная фраза похожа на правду, так как текст очень текучий, трудный, он полон литературных ребусов и загадок (про ребусы и загадки я нашла у Апресяна, к тексту которого обратилась после самого "Дара"), главный персонаж, как мне показалось, - сама литература, причем и поэзия, и проза. Вначале я долго входила в роман, примерялась к его спокойному ритму, переставала ожидать динамики и начинала наслаждаться текстом, потом (с середины книги, наверное, с начала текста про Чернышевского) втянулась, увлеклась и тут и дочитала. Трудно сформулировать какие-то впечатления от книги, так как они пока что относятся к процессу чтения, а не к "сухому остатку" от книги. Но эта книга и есть книга-процесс: в ней Набоков играет словами, главный герой сочиняет стихи и книги, в ней нет действия, есть повседневность, творчество, прошлое и будущее, огромное количество описаний и процессов. Пока все. И цитата еще:

"Хотите теперь - поговорим о ваших стихах?»
«Нет, пожалуйста, не надо, - со страхом сказал Кончеев. - У меня есть основание думать, что они вам по душе, но я органически не выношу их обсуждения. Когда я был мал, я перед сном говорил длинную и мало понятную молитву, которой меня научила покойная мать, - набожная и очень несчастная женщина, - она-то, конечно, сказала бы, что эти две вещи несовместимы, но ведь и то правда, что счастье не идет в чернецы. Эту молитву я помнил и повторял долго, почти до юности, но однажды я вник в ее смысл, понял все ее слова, - и как только понял, сразу забыл, словно нарушил какие-то невосстановимые чары. Мне кажется, что то же самое произойдет с моими стихами, - что если я начну о них осмысленно думать, то мгновенно потеряю способность их сочинять. Вы-то, я знаю, давно развратили свою поэзию славами и смыслом, - и вряд ли будете продолжать ею заниматься. Слишком богаты, слишком жадны. Муза прелестна бедностью».