Чевенгур

Русская Ла-Манча

Услышать новый голос, не притянутый за уши стиля или направления, не сводимый к своему времени, но гармонично с ним уживающийся, голос с Именем и в единственном числе - это то, что каждый раз делит мою жизнь на "до" и "после". Так было с Набоковым, Джоном Донном, Вирджинией Вулф и с другими.

Так случилось и с Платоновым.

Прочная забытость этого автора меня не удивляет. Даже хорошие студенты-филологи проникаются "Чевенгуром" один на дюжину. Бродский объяснял это в своих "Катастрофах в воздухе" тем, что в околореволюционное время большая литература России выбрала на развилке "Толстой/Достоевский" первого, и его каталогизированный, правильный, дворянски воспитанный подход был принят как более перспективный. Другая проза с тех пор воспринимается как некачественная. Единственный писатель, не принадлежащий к декадентам и беженцам, который шагнул на вторую дорогу, был Андрей Платонов.

Да, в нём есть сострадание к человеку, подчиняющее себе язык, переваривающее его, как ему угодно. Как и Достоевский, он доверяет чувству - и слово сдвигается его гуманистичной верой, как гора - христианской.

Платонов заимствовал только этот принцип, не набравши с ним, в отличие от многих прямых эпигонов ФМД, крошек журнализма, штамповой атмосферы и душного петербуржества, от которого так скучно бывает у культурненьких Андреева и Белого (коих несмотря на это, я обожаю дико, особенно первого).

Ниши, которые создал принцип доверия чувству, Платонов заполнил детским взглядом, остранением, любознательностью и жестокостью. Он окрасил свои страницы в песочный цвет степей, в мертвенную бледность, в молчания, наполненные до краёв вопросами, чаще обращёнными к пустому обезбоженному небу, чем к жизни.

Это напомнило мне Дона Кихота, единственную книгу, сопоставимую с Чевенгуром по калейдоскопичности, песочным тонам, грязи, потере корней и двойным несправедливостям. Но главное - по повсеместной слепоте. Хоругвеносный Сашка и его христоматийно кихотский спутник Капенкин творят бессмысленные подвиги, оставляя за собой след из разрушений и гротеска.

От этих истрьеток горько, но уж слишком доверчив чувству язык - это как будто бы сидишь на грани весны где-то в произвольной точке пространства, а рядом - босая сирота. И вот вы сидите и молчите. И жизнь становится понятной.

Перегиб на месте

- А что такое коммунизм, товарищ Чепурный? – спросил Жеев. – Кирей говорил мне – коммунизм был на одном острове в море, а Кеша – что будто коммунизм умные люди выдумали…
Чепурный хотел подумать про коммунизм, но не стал, чтобы дождаться Прокофия и самому у него спросить.

Чевенгурцы – население небольшого степного городка; население наивное, эдакие взрослые дети, вообразившие свой Чевенгур земным раем, исповедующие коммунизм… Нет-нет, не бегите в ужасе, вообразив это конъюнктурным совковым романом: в Союзе его не печатали несколько десятков лет, не говоря уже о травле автора.

Коммунизм Платонова – это прежде всего товарищество, щедрость на дружбу. Коммунизм Платонова – нечто естественное, изначально – в идеале – присущее человеку, а потому не нуждающееся в насильственном, да и вообще в каком-либо насаждении сверху. Он и «пролетариат» звучат едва ли не с каждой страницы, но не сыскать в романе героя, который хоть сколько-нибудь знаком с работами Карла Маркса. Судите сами, могло ль сие прийтись по нраву советской цензуре.

Тогдашнему руководству страны были не ко двору и занятия чевенгурцев, точнее – их отсутствие: немногочисленные жители существуют «для души», не возделывают земель, не производят машин; они уповают на горячий диск солнца, согревающий землю, что позволяет им питаться – в буквальном смысле слов – подножным кормом. Товарищи живут дружно, сооружают друг для друга глиняные памятники, самостоятельно доставляют письма друг друга до мест назначения, упразднив почту… Это и многое другое в той или иной степени позволяет согласиться с мнением Горького:

«При всей нежности вашего отношения к людям, они у вас окрашены иронически, являются перед читателем не столько революционерами, как «чудаками» и «полоумными». Не утверждаю, что это сделано сознательно, однако это сделано, таково впечатление читателя, т.е. – мое».

Коробило еще, пожалуй, то, что при всей своей наивности герои жестоко расправляются с «буржуями»; хотя, надо признать, что особым рвением по данному вопросу отличаются в среде чевенгурцев не все, а главным образом – Пиюся и горячительный Копенкин. Моменты, напротив, пришедшиеся по душе:

Отцы и дети. Трогательнейшая линия привязанности Саши Дванова к рано и добровольно ушедшему папе, обещание ребенка «умереть к нему» - близко, близко… Горячая любовь к Саше отчима Захара Павловича, собиравшегося даже в случае смерти время от времени откапывать приемного сына, чтоб побыть вместе. Неприкаянные, мятущиеся души чевенгурцев, к слову, сплошь и рядом сиротские.

Поезда. В первой половине романа их особенно много: мастеровитый, на все руки Захар Павлович устраивается работать в депо, а Платонов, будучи сыном железнодорожника, искусно живописует прелести работы с металлическими красавцами паровозами.

Мастерство. Покончив с книгой, я намеренно полезла сопоставить даты рождения автора и создания романа – оказалось, Платонов работал над «Чевенгуром» в возрасте 27-30 лет, тогда как мне казалось, будто писатель был старше годков эдак на 20: различные точки зрения , чувства, свойства натуры, истории жизни героев переданы столь достоверно, что, кажется, Платонов перебывал прежде в шкуре каждого из них, а когда б ему было успеть?..

Но при всем персонажном изобилии больше всех, да и, наверно, единственно полюбилась мне могучая лошадь по имени Пролетарская Сила, на которой путешествовал Дон-Кихот от русской революции Копенкин, стремящийся в Германию, к своей мертвой Дульсинее – Розе Люксембург.

странствие человеческих душ, движимое страданием - жизнь, сказанная упоительным языком

Платонов странен.
Афористичен, ярок, разнообразен, но все сказанное никак не складывается в целостное повестнование, распадается иногда по абзацам, а иногда и вовсе по предложениям.
Надо ещё его почитать.

«Дванов заключил, что этот бог умен, только живет наоборот;
но русский - это человек двухстороннего действия: он может
жить и так и обратно и в обоих случаях остается цел».

А.Платонов, «Чевенгур»

Роман Андрея Платонова "Чевенгур" - это скала, карабкаясь на которую легко сорваться. Сорваться, потому что это очень прямолинейное произведение, при этом переполненное подчас парадоксальными образами. Образы вырастают не только из фигур повествования, но из свойственного писателю использования слова в непривычном, но понятном из контекста значении. В своей прямолинейности роман обнажает то, что многие авторы не могли вскрыть при помощи самых красивых и гладко сложенных образов – загадочную русскую душу во всей ее эклектичности и противоречии. Добрую, язвительную и несуразную.

«Чевенгур» перекликается с несколькими важными романами XX века. Ни на что не похожий, будто вырванный из почвы, роман Платонова – это «Сто лет одиночества» в эпоху до, во время и после революции, обрусевшее произведение Маркеса, главный герой которого – крестьянский доктор Живаго, ожидаемый в булгаковской Москве Софьей Александровной. Эта Соня напоминает другую мудрую героиню – из Достоевского, который, в довершение переклички, становится героем «Чевенгура» (один из персонажей решил, что при коммунизме каждый может зваться, как ему угодно). Продолжая литературные параллели, можно сравнить лошадь Пролетарскую силу, верой и правдой прослужившую Копенкину, с Росинантом Дон Кихота. Коммунистическое парнокопытное выдумано Платоновым как антоним клячи Сервантеса. Пролетарская сила продолжает свой путь, даже когда все пролетарии побиты и изувечены. Это могучее и верное создание прошло через все произведение и покинуло его, направляясь к безлюдному Чевенгуру после прощания с Александром Двановым.

За прямотой мифа автор прячет панораму человеческой жизни. Практически нет жизненных вопросов, которые не затронуты в романе, а между тем, смещая акценты с народа на загадочный город Чевенгур, Андрей Платонов пишет одно из точных описаний наследников славян и скифов. Бездомные сироты, живущие с недостатком любви, компенсируя его трудом («в труде каждый человек превышает себя»), находят город, в котором можно жить с относительным счастьем. Лишенные, в первую очередь, отцовского воспитания, герои романа ищут черты родителя в окружающих людях. Затем вместо жен они находят матерей, сестер и дочерей. Платонов не рисует шарж на новоиспеченных коммунистов – он вскрывает многовековую боль. Носители этой боли безлики, в большинстве не удостаиваются описания, но отчетливо вырисовываются из своих поступков. Объединяет их одно: «…как ни зол, как ни умен и храбр человек, а все равно грустен и жалок и умирает от слабости сил».
При определенном положении труда и отношений между людьми трудно описать роль религии в «Чевенгуре». С одной стороны, храмы используют как самые паршивые здания, мужики тащат кресты с кладбищ, чтобы разжечь печь, но с другой – эпизод с богом ставит под вопрос правильность всех деяний людей. «Попомни меня, - сказал бог и опечалился взором. – Вот мы навсегда расходимся, и как это грустно - никто не поймет. Из двух человек остается по одному! Но упомни, что один человек растет от дружбы другого, а я расту из одной глины своей души». Грустная платоновская ирония в том, что богом именуют человека, который так себя называет. Финал книги показывает, что бог был прав, а отрекшиеся от него большевики и крестьяне – нет. И через новую боль и новые ошибки они пришли к этому.

Герои книги - жители охваченных «пламенем» революции деревень и славного коммунистического города Чевенгур - скорее не люди, а рыбы. Но эти рыбы не способны плавать. Отец Александра Дванова (безымянный рыбак, не оставивший сыну даже фамилию – та Саше досталась от отчима) не выдержал такой жизни и прыгнул в озеро Мутево – и поплыл! – только ко дну. Он же чуть ранее скажет Захару Павловичу, который после его смерти будет заботиться о Сашке: «Гляди – премудрость. Рыба между жизнью и смертью стоит, оттого она и немая и глядит без выражения». В конце книги большинство рыб выбросятся на берег. Одни – веря в правое дело коммунизма, другие – как Симон Сербинов – оттого, что революция лучше их, как и наступивший коммунизм. Сербинов считал, что «похож на камень в реке, революция уходит поверх его, а он остается на дне, тяжелым от своей привязанности к себе».
Концовка романа, как и вся композиция, хаотична, но выверена и точна. Начавшись недалеко от озера Мутево, «Чевенгур» завершает свое повествовательное течение там же, недалеко. Это слово только условно отражает положение в пространстве, но очень точно характеризует разные точки на российском просторе. Разрозненный путь героев – Двановых (Саши и Проши, шедших туда порознь), Копенкина, Чепурного и прочих – замедлялся по приближении к загадочному Чевенгуру. В самом городе время будто остановилось. В определенный момент единственным, кто работал и являлся примером рабочего, было солнце. Равняясь на него, жители Чевенгура стали делать различные поделки и чинить дома ради товарища. Ради Якова Титыча Гопнер латает крышу, а потом совместным трудом в городе они стараются построить мельницу и машину для переработки солнечного света в электричество. Остывающая революция вернула крестьян к их привычному труду - созданию таких вещей, как деревянные сковородки, которые отчего-то в огне не горят. Феноменальный мужицкий труд, который перекликается с лесковским «Левшей». Тот герой, конечно, не свет в электричество перековал, но блоху в подковы обул.
Затянувшаяся стадия подготовки чевенгурцев к атаке неизвестного врага напоминает компьютерную игру. Книжная версия Civilization позволяет героям создавать новые механизмы, заготавливать оружие. Однако, как часто бывает, игрок-пацифист, привыкший к равномерному развитию, в столкновении с внешним расчетливым агрессором терпит фиаско.
Созерцательное и динамичное сражение за Чевенгур заканчивает коммунистическую часть истории. Переходя от схватки к схватке, Платонов выжигает из жизни своих героев, как муравьев солнечным светом при помощи лупы. Каждый погиб таким, каким был – с той толикой человеческого в рыбьей сущности чевенгурца. И в завершении Дванов на Пролетарской силе отправляется обратно к озеру Мутеево, находит удочку, забытую тут в детстве, и едет прочь. Тут же сходятся желание покойного Копенкина увидеть Прошу Дванова со слезами на глазах (капиталистический коммунист Чевенгура, расчетливый с самого детства) и просьба Захара Павловича найти Сашу. Теперь Проша, узнавший коммунизм, отказывается от рубля - «Даром приведу». Укрепляя слова с каждой жизнью и событием, Платонов строит величественный мавзолей словам «Человеку нужен человек и это главное». Для того чтобы понять это, каждый герой романа прошел через определенные лишения и смерти.

Мифический в своем иносказательном реализме роман, лишенный интеллектуального размышления о судьбах и нравах. Нравы и судьбы разворачиваются без лишних комментариев, в тишине существующих, мыслящих и стремящихся быть друг рядом с другом рыб-сирот.

Эту книгу я до конца не прочитала,не смогла. Она вызвала отвращение с первых строк

Бобыль обрадовался сочувствию и к вечеру умер без испуга. Захар Павлович во время его смерти ходил купаться в ручей и застал бобыля уже мертвым, задохнувшимся собственной зеленой рвотой. Рвота была плотная и сухая, она тестом осела вокруг рта бобыля, и в ней действовали белые мелкокалиберные черви.

но я решила попробовать читать дальше.Страница одна,другая, десятая, пятидесятая...все мне давалось с огромным трудом. Я пыталась искать то, что бы вызвала у меня симпатию,интерес, но не находила. Я не видела движения,какого-то развития сюжета, я не видела в ней смысла. Признаю,что возможно что-то не поняла,среди моих знакомых есть люди,которые обожают Платонова,в конце концов, в моем городе есть памятник писателю...но это не делает его близким мне.

Отличный пример новой пролетарской литературы. Своеобразный язык, представление мира и человека в этом мире. Поиск новой жизни...