Леонид Андреев. Избранное

Ох, как сильно, мощно, как неповторимо, как страшно! Какая игра словом и образами! Один "Красный смех" чего стоит.

Мне очень понравилось! Для меня Андреев, наряду с Гаршиным, - один из недооцененных временем писателей. Я хочу видеть его имя рядом с Толстым, Чеховым, Булгаковым и другими маститыми и признанными классиками русской литературы. Андреев пишет очень сильную прозу, и даже собственно неважно, о чем она.
Мне очень нравится небольшой цикл рассказов об Анатэме (есть одноименная драма), а еще "Мысль" - очень психологично. Этот рассказ - весь Достоевский в 50 страницах, просто удивительно. Перед нами врач-интеллигент, человек в меру умный и образованный...и совершивший хладнокровное убийство. Но и это-то все неважно, а важно то, как на протяжении небольшого рассказа меняется герой, как он себе о говорит, что о себе думает, и к чему приходит в конце книги. Метаморфозы, одним словом, но очень реальные, присущие каждой личности. Может это и банально, но почти в каждом персонаже Андреева можно угадать себя: все они настолько живые и близкие, что их можно понять (даже в случае убийства) и им хочется сочувствовать.
Ну а язык просто прекрасен. Куплю себе томик и буду перечитывать.

Леонид Андреев писатель удивительный и ни на кого не похожий. Он одновременно резкий, безжалостный и мягкий, сентиментальный. То пожалеет мужичку-пьяницу и бродячую собачку, то испепелит гневом сильных мира сего. Все Андрееву интересны: и простые обыватели, и и революционеры-террористы, и солдаты с покалеченной войной психикой, и даже главный предатель на свете Иуда Искариот. Блистательный стиль, сложная проблематика, в общем, один из самых ярких писателей начала прошлого века. Как ни странно, со временем ничуть не устарел.

Леонид Андреев – непознанная область русской литературы начала века – узнал о нём только несколько лет назад, да и то в жж. Ранее видел лишь труд его сыночка и поимел вполне законную брезгливость. Опасался, что столь редкая птица будет подобна сборнику Замятина – странному нагромождению славянизмов и речевых нелепостей вкупе с достоевской беспомощностью сюжета. Но у Замятина был хотя бы один общеизвестный козырь – роман «Мы» и написанный на 20% но вроде приличный «Бич божий». Андреева не проходили даже по школьной программе.

Но вот, наконец, после брожения по зеленогорским лесам и обнаружения там развалин его виллы с памятной доской, дошли руки до «Избранного». Начинается все предсказуемо: ранние студенческие рассказики за жизнь о сиреньких и убогеньких и как их жалко жалко жалко. Диковатое крео на обложке по типу «я с гитарой и матрёна» с содержанием сборника никоим образом не связано.

А потом автор резко врубает то, что сейчас в кинематографе называется психологический триллер, и не отпускает уже до победного конца. Полная томных недомолвок и старообрядских размышлений о морали «В тумане» завершается первоклассным пьяным до блевоты кровавым кошмаром.

И теперь он говорил очень умно и хорошо о том, что культура улучшает
частичные формы жизни, но в целом оставляет какой-то диссонанс, какое-то
пустое и темное место, которое все чувствуют, но не умеют назвать,- но была
в его речи неуверенность и неровность, как у профессора, который не уверен
во внимании своей аудитории и чувствует ее тревожное и далекое от лекции
настроение. И нечто другое было в его речи: что-то подкрадывающееся,
скользящее и беспокойно пытающее. Он чаще обыкновенного обращался к Павлу:
- Как ты думаешь, Павел? Согласен ли ты, Павел?
И необыкновенно радовался, когда Павел выражал согласие. Он точно
нащупывал что-то своими белыми и пухлыми пальцами, которые двигались в такт
его речи и угрожающе тянулись к Павлу; к чему-то осторожно и хитро
подкрадывался, и те слова, которые он говорил, были словно широкая
маскарадная одежда, за которой чувствуется очертание других, еще неведомых
и страшных слов. Павел понимал это и со смутным страхом глядел на спокойно
блестевшее пенсне, на обручальное кольцо на толстом пальце, на
покачивающуюся ногу в блестящем сапоге. Страх нарастал, и Павел уже
чувствовал, уже знал, о чем заговорит сейчас отец, и сердце билось у него
тихо, но звонко, как будто грудь была пустая. Широкая одежда колыхалась и
спадала, и жестокие слова судорожно рвались из-под нее. Вот отец кончил
говорить об алкоголиках и закурил папиросу слегка дрожащею рукою.
"Сейчас!"- подумал Павел и весь сжался, как сжимается в своей клетке
черный ворон с подбитым крылом, к которому протянулась сквозь дверцу чья-то
огромная растопыренная рука.
Сергей Андреич тяжело передохнул и начал:
- Но есть, Павел, нечто более страшное, чем алкоголизм...
"Сейчас!"- подумал Павел.
- ...более ужасное, нежели смертоубийственные войны, более
опустошительное, нежели чума и холера...
"Сейчас! Сейчас!"- думал Павел, сжимаясь и чувствуя все свое тело, как
оно чувствуется в ледяной воде.
- ...это разврат! Тебе, Павел, приходилось читать специальные книги по
этому интересному вопросу?
"Застрелюсь!.."- быстро подумал Павел, а вслух спокойно и с приличным
интересом сказал:
- Специальных нет, но вообще-то да, кое-что встречалось. Меня, папа,
очень интересует этот вопрос.
- Да?..- Пенсне Сергея Андреича блеснуло.- Да, это страшный вопрос, и
я убежден, Павел, что участь всего культурного человечества зависит от того
или иного решения его. Действительно... Вырождение целых поколений, даже
целых стран; психические расстройства со всеми ужасами безумия и маразма...
Так вот... И наконец бесчисленные болезни, разрушающие тело и даже душу.
Ты, Павел, даже представить себе не можешь, что это за скверная штука такая
болезнь. Один мой товарищ по университету - он пошел потом в
военно-юридическую академию, некто Скворцов, Александр Петрович,- заболел,
будучи на втором курсе, и даже несерьезно заболел, но так испугался, что
вылил на себя бутылку керосину и зажег. Насилу спасли.

Повесть «Мысль» выстроена на шизофренических воспоминаниях убийцы лучшего друга и вызывает в голове кадры из грядущего «Опасного метода» Кроненберга, а по драматургии это вообще какой-то Крис Нолан с катарсисами.
Далее следует готический ужастик «Жизнь Василия Фивейского»: страшная жестокая сказка о мракобесии, даунах, запоях, трупах и смерти – такой в сто раз сублимированный «Вий» или Лавкрафт, но без откровенной чертовщины, лишь пугающий своей ходящей там, на самой грани реальности текста черной скрипящей фигурой…непонятно чего. Андреев непозволительно жестоко и взросло для первых лет 20-го века заигрывает с атеизмом, показывая изнутри его рождение и протекание, как опасную, но неизбежную в обстоятельствах того дикого времени болезнь.
В «Губернаторе» и «Тьме» нисколько не стесняясь обсуждает тему российского терроризма, к тому времени как раз вошедшему в самый раж, при всём при том что с молодости у автора были постоянные проблемы с царской охранкой из-за участия во всяких незаконных формированиях.
И они неспешно подводят к завершающему аккорду сборника – едкой, изворотливой как змея, окончательно атеистически-отстраненной повести «Иуда Искариот», «нечто по психологии, этике и практике предательства», циничному выхлесту морали всей той давней истории.

- Как же не быть веселым человеку, которого столько целовали и который
так полезен? Если бы я не украл трех динариев, разве узнал бы Иоанн, что
такое восторг? И разве не приятно быть крюком, на который вывешивает для
просушки: Иоанн - свою отсыревшую добродетель, Фома - свой ум, поеденный
молью?
- Мне кажется, что лучше мне уйти.
- Но ведь я же шучу. Я шучу, мой добрый Фома,- я только хотел знать,
действительно ли ты желаешь поцеловать старого, противного Иуду, вора,
который украл три динария и отдал их блуднице.
- Блуднице? - удивился Фома.- А об этом ты сказал учителю?
- Вот ты опять сомневаешься, Фома. Да, блуднице. Но если бы ты знал,
Фома, что это была за несчастная женщина. Уже два дня она ничего не ела...
- Ты это знаешь наверное? - смутился Фома.
- Да, конечно. Ведь я сам два дня был с нею и видел, что она ничего не
ест и пьет только красное вино. Она шаталась от истощения, и я падал вместе
с нею.

- Я обнажил меч, но он сам сказал - не надо.
- Не надо? И ты послушался? - засмеялся Искариот.- Петр, Петр, разве
можно его слушать! Разве понимает он что-нибудь в людях, в борьбе!
- Кто не повинуется ему, тот идет в геенну огненную.
- Отчего же ты не пошел? Отчего ты не пошел, Петр? Геенна огненная -
что такое геенна? Ну и пусть бы ты пошел - зачем тебе душа, если ты не
смеешь бросить ее в огонь, когда захочешь!
- Молчи! - крикнул Иоанн, поднимаясь.- Он сам хотел этой жертвы. И
жертва его прекрасна!
- Разве есть прекрасная жертва, что ты говоришь, любимый ученик? Где
жертва, там и палач, и предатели там! Жертва - это страдания для одного и
позор для всех. Предатели, предатели, что сделали вы с землею? Теперь
смотрят на нее сверху и снизу и хохочут и кричат: посмотрите на эту землю,
на ней распяли Иисуса! И плюют на нее - как я! Иуда гневно плюнул на землю.
- Он весь грех людей взял на себя. Его жертва прекрасна! - настаивал
Иоанн.
- Нет, вы на себя взяли весь грех. Любимый ученик! Разве не от тебя
начнется род предателей, порода малодушных и лжецов? Слепцы, что сделали вы
с землею? Вы погубить ее захотели, вы скоро будете целовать крест, на
котором вы распяли Иисуса! Так, так - целовать крест обещает вам Иуда!
- Иуда, не оскорбляй! - прорычал Петр, багровея.- Как могли бы мы
убить всех врагов его? Их так много!
- И ты, Петр! - с гневом воскликнул Иоанн.- Разве ты не видишь, что
в него вселился сатана? Отойди от нас, искуситель. Ты полон лжи! Учитель не
велел убивать.
- Но разве он запретил вам и умирать? Почему же вы живы, когда он
мертв? Почему ваши ноги ходят, ваш язык болтает дрянное, ваши глаза моргают,
когда он мертв, недвижим, безгласен? Как смеют быть красными твои щеки,
Иоанн, когда его бледны? Как смеешь ты кричать, Петр, когда он молчит? Что
делать, спрашиваете вы Иуду? И отвечает вам Иуда, прекрасный, смелый Иуда из
Кариота:
умереть. Вы должны были пасть на дороге, за мечи, за руки хватать
солдат. Утопить их в море своей крови - умереть, умереть! Пусть бы сам Отец
его закричал от ужаса, когда все вы вошли бы туда!

Впереди его посмертный роман "Дневник Сатаны". Уже заранее страшно

«Дневник Сатаны» Л. Андреева - неоконченный, к сожалению, роман, который, тем не менее, вполне заслуженно считается самым продуманным произведением в его творчестве; понравился очень: выразительные образы, приятный слог – владение словом в традициях Серебряного века.
После романа перечитала и рассказы, из которых особенно сильное впечатление оставили «Мысль» (мне напоминает «Преступление и наказание»), «Полет» (рассказ очень воздушный, лиричный - и в чем-то жестокий) - Андреев в одном из писем назвал его ключом к себе, и «Иуда Искариот» (после которого захотелось перечитать «Мастера и Маргариту»).

В уходящем году я сделала для себя много открытий. Одним из самых неожиданных стало творчество Леонида Андреева, совсем незнакомого мне ранее. Разве что по имени-фамилии.
Что ж, теперь я с гордостью могу добавить еще одного соотечественника в список "хороших и добротных" авторов. После "Красного смеха" в Андреева была просто влюблена.
Затем прочитала замечательные "Рассказ о семи повешенных", "Баргамот и Гараська" "Жили-были", "Валя" "Мысль", "Жизнь Василия Фивейского", "Молчание", которые мне помогли убедиться, что Андреев - не просто хороший автор, а человек, умеющий заглянуть в самые темные, самые страшные уголки наших душ. Выдержать ответный взгляд, не сойти с ума, не проклясть человечество, а умело, как никто, рассказать о том, что он увидел.
И если я поставила "4", то только потому, что после рассказов, которые я упомянула, слишком высока была планка, и те, что понравились менее, смазали впечатление новой звезды, взошедшей на моем читательском небосводе.
Обязательно продолжу знакомство с этим замечательным автором.

Леонид Андреев, на мой скромный взгляд, величайший русский писатель, мастер русской речи и впечатляющего слова. При его чтении действительно ощущаешь дрожь под кожей, практически каждую строчку хочется перечитывать, его сильные фразы будоражат сознание простого читателя. Зло, гротескное, но такое реалистичное. Пессимизмом пропитано все, каждое слово в рассказах, повествующих нам в основном о мелком человеке, о низах человечества, но при всем пессимизме явно ощущается дух писателя-гуманиста, любящего человека, этого "мелкого червячка". Рассказы и повести в данной книге расположены в хронологическом порядке, от начала писательской карьеры автора до последней повести "дневник сатаны". Тематика произведений разнится от революции до общих проблем морали человека, от поломанного детства до идей сверхчеловека.

Прочитала Сашку Жегулева и ооочень впечатлилась.