Миссис Дэллоуэй

Иногда думаешь, скорее всё время, думаешь и думаешь, и тогда, вернее здесь вот иногда, ловишь себя на мысли, что интересно было бы иметь такое чудесное устройство, превращающее твои мысли сразу же в текст. А ещё лучше чтобы запись была стерео, чтобы и мысли, и как бы так уже совсем чудесным способом, и одновременные чувства (или вневременные, это уж как отсчитывать, откуда). Потому что мысли и чувства это не совсем же одно и то же. А назовём мы это – агрегат им. Билли Миллигана. Хороший был бы агрегат, убийственно хороший. Очень нужный. О каждом человеке должна быть написана книга. Вот моё мнение.

Не из жалости или восхищения, и не из дидактических побуждений. Не потому что только бедному Йорику повезло с Гамлетом, а Гамлету с Шекспиром. И уж точно, не потому что человек – это звучит гордо. А просто так не хочется человеческую жизнь сравнивать со свинцовыми кругами, с затухающими свинцовыми волнами ударов часового механизма. И с цветами, такими недолговечными, ненадежными, бессмысленными цветами тоже не хочется сравнивать человека. Часы вообще должны просто показывать время до пятичасового чаепития. Никак не до последнего, нет никак не до последнего, господа. А цветы просто должны дариться. Иначе в чём вообще смыслы наших жизней?

Хотелось бы наполнить людей смыслом, знать их, знать их мысли, помнить. Чтобы их помнить. Чтобы смотреть потом на небо, чтобы находясь потом на планете людей, смотреть потом в ночное, звёздное небо и смеяться. Если люди думают, значит это должно быть кому-нибудь нужно? Куда впадают все эти потоки сознания, в какие моря, в чей океан?

Но я собственно не об этом всём и ни о чём другом не менее важном. Я собственно о “Миссис Дэллоуэй”. Но сначала подумалось о записях мыслей и чувств.

Так вот. “Миссис Дэллоуэй” читать трудно. Вот представьте. Вы турист, с рюкзаком, с фотоаппаратом, приезжаете в город, в исторический такой город (в какой же ещё туристу то?) и гуляете, гуляете по улочкам, и в замок зашли, и в парках погуляли, церкви посетили и музеи, посидели в кофейнях, и пять тысяч снимков у вас уже на флеш-карте. И всё это здорово, но полночь близится, а поезда всё нет. И главное впечатлений, увиденного, встреч – столько, что всё это запечатлелось разве что в вашем фотоаппарате. А чувства ваши, вмести с ногами вашими и глазами просто устали. В книгах вместо домов, улиц и мостов – слова, слова, слова. И у Вирджинии Вулф слишком много слов и главное к каждому слову прилагается ещё вереница, поток, прилагательных и смыслов, сравнений, сознаний, аллегорий, олицетворений, эпитетов, метафор. От каждого слова волнами разбегаются, колеблются другие, такие же самые, похожие, означающие то же. Но вместе создающие запутанную поверхность. И всё вместе такое ускользающее, непрочное, непонятное. Трудно оцениваемое. Даже название. Почему такое название? Разве только её мы читаем, разве каждого, каждое имя в книге мы не раскрываем, разве каждому не посвящены мысли-прилагательные, разве не все они герои этого времени? Нет, все люди здесь, все образы, каждый раскрываются, одаряются прошлым, мелочами и мыслями. Миссис Дэллоуэй только начинается эта книга и даже не заканчивается. Потому что, какое же это окончание? Потому что это многоточное окончание. Просто когда от брошенного камня по воде расходятся круги и затухают, и уже на самом крае колебаний совсем не видно, это не значит, что волн уже нет. Просто у нас нет такого аппарата, которым можно было бы понять, что они ещё есть.

И получается вот что, слушайте. Один день миссис Клариссы Дэллоуэй и Британии. Но никого в “Миссис Дэллоуэй” не любишь и даже никого не жалко. Не сочувствуешь ни тем, кто перестаёт жить, ни тем, кто зачем-то продолжает. Никто не интересен, потерянное поколение персонажей. И без надрыва, и без последствий. Даже война где-то там прогрохотала, проползла мерзкой жабой и от неё если, и пострадали, то или армяне, или славяне. И чем закончится день, и будут ли ещё дни не интересно. Но вот что. При этом каждая фигура в книге, каждый персонаж не скульптурный, не восковой, не – как живой, а кажется с кого-то вполне конкретного списанный, чьими-то глазами виденный. И весь день, и весь год, и всё десятилетие, и поколение, и круг, и весь Лондон, и вся Британия с колониями также. Вот что, слушайте. Всё это так читается и чувствуется. С ощущением, что всё это кто-то видел, думал, страдал, перебирал, переживал и чувствовал. Ровно точно также как и ты. Персонажи не интересны, как и сюжет с композицией, миссис Дэллоуэй тоже, но притягивает автор. Она проявляется, поднимается на поверхность сквозь туманность слов. Вирджиния Вулф – как магнит и заклинание, и зеркало из тех зеркал, в которые нет сил не посмотреться. Это какая-то магия, мистика это понятно и иногда счастливо сталкиваешься с этим, и анализировать не нужно и бессмысленно. Всё равно любые объяснения будут обманом и подгонкой. Но существует эта такая притягательность личностей, через века и мили, культуры и другие признаки. Личностей, сущностей, душ. То ли родных, то ли родственных, то ли странных, зеркальных, объёмных. Узнаваемых, а значит понимаемых. Странно. Я читаю “Миссис Дэллоуэй” – если бы я писал, я бы вот так писал. Мы бы были соавторами. Я ловлю эти потоки другого похожего сознания, чужие воспоминания – я бы точно так думал, сравнивал, сочетал, чувствовал, запоминал. Я смотрю - Вирджиния Вулф, 1902 год. Не как на незнакомого человека. Я мало что знаю, люди вообще не знают друг друга, не понимают, даже самых близких, но кажется почему-то что её не не знаю. Я так мог бы смотреться в зеркало.

0.
Трудно первые пятнадцать страниц, потом отвлекает. Вулф отвлекает от образов прочитанных и просмотренных «Часов» Каннингема, Вулф отвлекает — от всего. Её повествование — вода, которая несет тебя куда-то, спокойно, тихо, только иногда захлестывая нежно по лицу. Люди, улицы — Город (наверное, я бы страшно восторгалась этим романом в свои 14? 15? когда так свежо было впечатление от городской темы, когда я еще писала в дневничке сюрреалистические пассажи о своём городе). Сейчас всё по-другому, но от Города не уйдёшь. Лондон, Лондон Вирджинии. И я четырнадцатого мая вышла из дома в платье, с любимой сумкой через плечо, с убранными волосами, и взяла с собой «Миссис Дэллоуэй» Вирджинии Вулф — такое было настроение. И всё время я чувуствовала себя немного Клариссой Дэллоуэй, немного Вулф.
Повествование несёт, тянет тебя за собой, не хочется сопротивляться. И тебе не хочется торопиться, потому что незачем. Громко говорить, кричать, хохотать. Потому что всё суета, а она не нужна. Это не твое, не твоего города, это лишнее.

1.
Мне кажется, саундтреком к «Миссис Дэллоуэй» могла бы стать эта музыка. Она такая... правильная.
Harold Budd - Loitering
Harold Budd - The Writing On The Wall

5.
Это не реализм в обычном понимании. У Вулф нет стороннего всезнающего наблюдателя, который смотрит на чью-то жизнь, пересказывает её, являясь проводником между миром романа и миром читателя. У Вулф стирается эта грань. Описывая мир через эмоции, чувства персонажей, она действительно достигает максимальной реалистичности; мы видим всё происходящее изнутри, мы узнаем не о следствиях, а о причинах, и это поразительно.
Качаясь на волнах такого повествования, читатель становится непосредственной частью романного мира, наблюдателем, но включённым в эту реальность. Он вынужден узнавать детали, мелочи, складывать всё по полочкам и соотносить — чтобы представить себе действительность, в которую он попал, и Вулф дает для этого материал.
Здесь нет сюжета — во всяком случае, нет того, что принято называть сюжетом. Вулф просто описывает один день из жизни Клариссы Дэллоуэй, из жизни её города, Лондона. Одни и те же события могут быть описаны несколько раз — в зависимости от того, сколько героев осознает это событие, видит, ощущает его. По большому счёту, в романе нет сюжета, а есть фабула, просто поток чьих-то проступков, случайностей, преднамеренностей, и переход от одного эпизода к другому осуществляется не в прямой или нарушенной хронологической последовательности, как обычно, — а Вулф от сцены к сцене смещает ракурс, точку зрения. Строится цепочка, по которой персонажи последовательно передают друг другу право описывать окружающий мир. Лукреция идёт по парку, переживая минуту за минутой, оглядывается, видит своего мужа, Септимуса, и вот мы уже читаем, что ощущает в это время Септимус Смит; потом в поле зрения появляется Питер Уолш, и пичужка внимания садится ему на плечо: теперь мы видим парк и окружающих его глазами.
В романе нет выдумки — есть настоящая жизнь, нелогичная, яркая. Поэтому проза Вулф по-настоящему реалистична.

3.
Фактически, Вулф дала мне осязаемые, словесные эквиваленты каким-то разбродным эмоциям. Она написала то, что я ощущала. А всегда, несмотря ни на что, нужно, чтобы кто-то озвучил или осуществил твои мысли — тогда ты начинаешь им совсем верить, своим мыслям, себе, ты становишься увереннее и можешь лучше оперировать этими своими идеями и пониманиями в жизни.
Так вот Вулф, она ословливает – выражает словами – мои ощущения, очень насущные и очень болезненные для меня, но неизбежные. Поэтому я так люблю её, поэтому я так нежна к ней.

Читаешь романы Вулф и понимаешь, что нельзя понять по человеку, по его виду, по словам и даже поступкам — что он думает. Как чувствует, что на самом деле он хотел сказать и сделать. Это невозможно.
Бесконечная, глубочайшая пропасть между даже самыми близкими людьми. Это и страшно, но с этим же ничего и не сделать. Человек — монада. И мы не только не можем словами выразить свою мысль во всей её полноте, потому что какая-то часть смысла всё равно ускользает, вербализированная мысль становится слишком конкретной, определенной, но даже поступки абсолютно всегда внешне, в сознании других людей оказываются не такими, какими их видим, представляем мы.
И Вулф пишет именно об этом, иногда кажется — только об этом.

Второе, о чём пишет Вулф — что все люди видят мир своим. Это кажется банальным, но на самом деле мы редко разговариваем об этом, и многие, многие люди, судя по всему, просто не имеют об этом понятия.
По большому счёту, как бы мы ни старались, мы не можем в отношениях поставить себя на место другого, не можем влезть в его шкуру — будет не по размеру. В ежедневной жизни это проявляется реже, потому что есть такая вещь, как терпимость и терпение, мы закрываем глаза на нестыкующиеся мелочи, проходим мимо, чтобы достигнуть цели. Но как только что-то идёт не так, мелочи мгновенно вылезают, и ты понимаешь: нет человека, который видит мир так же, как ты. Его НЕТ, и быть не может, контекст всегда разный, и если речь идёт о родных брате или сестре, и если говорить о человеке, стоящем на другом конце социальной лестницы. И богатый и бедный, как Кларисса Дэллоуэй и мисс Килман, два любых разных человека — они оба могут быть добропорядочны, добры, хороши и прекрасны. Но у них разные миры, они из разного теста, у них абсолютно разный контекст, был есть и будет. Я никогда не могу до конца понять другого человека, потому что не могу поставить себя на его место, не могу видеть мир его глазами — и поэтому я не могу до конца принять слова, мысли и поступки другого.
Единственное, что ты можешь сделать — найти людей, рядом с которыми тебе как можно реже придётся закрывать глаза и рядом с которыми это будет наименее болезненно.

4.

Но подумаешь, мало ли кто что помнит; а любит она — вот то, что здесь, сейчас, перед глазами; и какая толстуха в пролетке. И разве важно, спрашивала она себя, приближаясь к Бонд-стрит, разве важно, что когда-то существование ее прекратится; все это останется, а ее уже не будет, нигде. Разве это обидно? Или наоборот — даже утешительно думать, что смерть означает совершенный конец; но каким-то образом, на лондонских улицах, в мчащемся гуле она останется, и Питер останется, они будут жить друг в друге, ведь часть ее — она убеждена — есть в родных деревьях; в доме-уроде, стоящем там, среди них, разбросанном и разваленном, в людях, которых она никогда не встречала, и она туманом лежит меж самыми близкими, и они поднимают ее на ветвях, как деревья, она видела, на ветвях поднимают туман, но как далеко-далеко растекается ее жизнь, она сама.

Читаешь. И именно потому, потому так больно городу, потому так тоска берёт, когда кто-то приходит и рушит твой город. Рвёт его на части, с корнем вырывая историю. Потому так страшно, когда у города отбирают память.

Кларисса как-то сочинила целую теорию <...> Ей хотелось объяснить это чувство досады: ты никого не знаешь достаточно; тебя недостаточно знают. Да и как узнаешь другого? То встречаешь человека изо дня в день, то с ним полгода не видишься или годами. <...> И вот, на Шафтсбери-авеню, в автобусе она сказала: она чувствует, что она — всюду, сразу всюду. Не тут-тут-тут (она ткнула кулачком в спинку автобусного кресла), а всюду. Она помахала рукой вдоль Шафтсбери-авеню. Она — в этом во всем. И чтобы узнать ее или там кого-то еще, надо свести знакомство кой с какими людьми, которые ее дополняют; и даже узнать кой-какие места. Она в странном родстве с людьми, с которыми в жизни не перемолвилась словом, то вдруг с женщиной просто на улице, то вдруг с приказчиком, или вдруг с деревом, или с конюшней. И вылилось это в трансцендентальную теорию, которая, при Клариссином страхе смерти, позволяла ей верить — или она только так говорила, будто верит (при ее-то скептицизме), что раз очевидное, видимое в нас до того зыбко в сравнении с невидимым, которое со стольким со всем еще связано — невидимое это и остается, возможно, в другом человеке каком-нибудь, в месте каком-нибудь, доме каком-нибудь, когда мы умрем. Быть может — быть может.

6.
Вулф надо давать читать в качестве лекарства от эгоизма, черствости, от человеческой невнимательности к жизни и к другим людям.

Во вселенной Вирджинии Вулф совершен интересный переворот - то, как люди воспринимают мир, в этой вселенной куда важнее чем, собственно, то, что они воспринимают. "Миссис Дэллоуэй" - это паутина, сплетенная из множества людских восприятий, несовершенных, предвзятых, эмоциональных, обрывочных. Поток букв, который беспечно перетекает из одного сознания в другое, приобретая их форму, ритм и окраску. И так уж получается, что в такой реализм и в реальность, как совокупность множества субъективных представлений о ней, общий котел иллюзий, веришь безоговорочно. С какой безупречной гибкостью переданы все состояния ума в последней сцене с Септимусом - как точно чувствуешь, как он пытается не сойти с ума и как сумасшествие все-таки постепенно захватывает его полностью. И концовка эта на полуслове, как будто бы во всепроникающей камере Вирджинии просто батарейка села.

Двоякое впечатление от книги.
С одной стороны, мне всегда было интересно следить за ходом мысли людей - а "Миссис Даллоуэй" дает эту возможность. Причем, мы наблюдаем за событиями одного дня глазами разных людей, иногда даже незнакомых. Но все они очень органично вплетаются в канву повествования, складываясь в единый рисунок.
С другой стороны, на губах остается ощущение вязкости, сумбурности, незаконченности.

Удивительное проникновение в мир чужих мыслей, суждений, видений людей, а те в свою очередь на следующей странице отдадут нам часть своего мира. Эти миры соединяются, образуя единую картину, слегка туманную, выстроенную на полном сосредоточении над текстом, его дозированном или стремительном принятии.
Становишься камерой, проникающей в мысли другого человека при пристальной наводки своих огромных линз, затем, медленно направляешь свой медленный не моргающий взгляд на другого персонажа столь загадочной истории.
Чрезвычайно необычная подача истории через мир чувств и психологии отношения всех героев, в которой, порой, так трудно найти главную ниточку или связующее звено.

Моя любимая книга, цельная, поэтичная книга о том, что жизнь никогда полностью не удаётся. И именно, да, наверное, именно поэтому она - жизнь - так, извините за выражение, прекрасна.

Перечитал я её с радостью, не разочаровавшись ни в чём. Теперь меня впереди ждёт только оригинальный английский текст.

Самое удивительное, что я больше всего люблю именно "Миссис Дэллоуэй", хоть она и не так совершенна, как последующие книги Вулф. Мне показалось, что и Орландо, и особенно "На маяк", который, в отличие от "Орландо", развивал находки именно "Миссис Дэллоуэй", - они прекрасней, тоньше.

Мне сейчас кажется, я единственный, кто здесь, на этом сайте, упрекает эту книгу в излишней прямолинейности, но, трудно не согласиться, вся линия Септимуса Смита действительно слишком прямолинейна, слишком в лоб. Жаль, что его невозможно никак "вырезать и выбросить", ведь он - тёмная сторона луноподобной Миссис Дэллоуэй. Тут всё понятно, понятно, чему служит Септимус Смит, и я всей душой за то, для чего он нужен книге. Но механичность этой линии, придуманность её ставит под сомнение всё живое, что есть в романе, все живое, что есть в самом Смите.

Напоследок только сохраню то, что написал своей подруге, после первого прочтения романа:

Вязка свитера на твоих глазах. Сначала тебе показывают кучу хлама. Нет, даже больше - свалку. Там всё: обрывки мыслей, фраз, чувств, действий, опять тех же мыслей, каких-то случайных слов, - всё без порядка и без смысла. А потом из кучи запутанных, разноцветных, странных нитей Вулф, как мойра, сплетает единое полотно о жизни, о судьбе, о месте, о потере, о любви, о Боге и о Времени, о Часах, о постоянно меряющем ход дня Биг Бене, который всё приближает и приближает нас к гробу. Как из клочков и обрывков получилась самая пронзительная книга на свете – для меня это загадка.

еще один портрет Лондона и живущих там людей.
в ходе чтения вызывает мысли и ассоциации, но вспомнить содержание через пару месяцев почти невозможно.

Давно хотела познакомиться с творчеством Вирджинии Вулф, и вот знаменательный день настал: у меня в руках небольшая книжица в мягком переплёте. Открываю, прочитываю с десяток страниц и останавливаюсь. Мысли чередой проносятся в моей голове: "Что это?! Просто нелепица какая-то!!! Попытаюсь представить себя в образе миссис Дэллоуэй, чтобы её внутренний голос стал моим, чтобы её чувства стали моими, может тогда этот невероятный пазл с невообразимым множеством нюансов можно будет собрать в цельную картинку..."
Откровенно говоря, роман читала достаточно долго, очень тяжело отследить монологи героев, которые, чередуясь, скачут, как солнечные зайчики, для восприятия это несколько сложно, но тем не менее это того стоит.
Пусть немного странный стиль изложения произведения Вас не пугает, Вы обязательно оцените его, а может, даже полюбите. Одно могу сказать точно: равнодушным роман никого не оставит!!!

Как же жаль, как же жаль, что не оказалось меня в июне 1923 года в Лондоне. С каким несказанным удовольствием прогулялась бы я по этому прекрасному городу. Вот по Бонд-стрит идет Кларисса Дэллоуэй в поисках цветочного магазина, вот в Риджентс-Парке на Главной аллее сидят супруги Септимус и Лукреция Уоррен-Смит. Вот Питер Уолш, вернувшийся из Индии, стоит возле памятника Гордону на Трафальгар-сквер. Все действие в романе разворачивается за один долгий июньский день, начиная с утра, когда миссис Дэллоуэй выходит из своего дома в Вестминстере за цветами, и заканчивая вечером, когда многочисленные гости приходят к ней на прием.
Кларисса Дэллоуэй – светская дама, ее муж – член парламента. Но в своих мечтах и мыслях, Кларисса все время находится в прошлом, она бесконечно вспоминает свою жизнь в Бортоне, еще до замужества. Тогда в нее был влюблен Питер Уолш, лучшей подругой была Салли Сетон. Все тогда было по-другому: Кларисса вместе с Салли собирались создавать общество по борьбе с частной собственностью, Кларисса читала Платона, Морриса и Шелли. Теперь же она читает только мемуары. Она сделала свой выбор: вместо Питера Уолша выбрала Ричарда Дэллоуэя, вместо бесконечного горения и мук любви выбрала благополучие и покой. Но почему же тогда она постоянно возвращается мыслями к Бортону? Счастлива ли Кларисса? В чем же она состоялась? В любви? Но почему тогда таким лиризмом окрашены ее воспоминания о Питере Уолше, почему так волнует ее его неожиданный приход? В материнстве? Но Элизабет иронично относится к ее образу жизни, не приемлет его, пытается бороться со своей ленью. Состоялась как светская дама? Но леди Брутн зовет на ленч только ее мужа, а про нее даже не вспоминает, к тому же в романе многократно подчеркивается, что леди Брутн относится к ней хорошо, вот только говорить им не о чем. По настоящему Кларисса жила именно в Бортоне.
Еще одним важным героем в романе является Септимус Смит. Пылкий юноша, зачитывающийся Шекспиром, Дарвиным, Бернардом Шоу, он одним из первых записывается добровольцем и отправляется отстаивать Англию. Но гибель лучшего друга приводит Смита к ощущению, что он ничего не чувствует. Он женится без любви на юной итальянке, но бацилла войны продолжает развиваться в его организме. Он ни в чем не видит смысла, он ничего не чувствует. Временами наступает просветление, как незадолго до смерти, когда он помогает жене сделать шляпку. Но приход его злейшего врага, доктора Доума, практически вынуждает его выброситься из окна. Еще один страдалец «потерянного поколения» - таким предстает Септимус Смит в романе.
Роман имеет открытый финал. Питер Уолш на приеме долго ждет, когда же Кларисса обратит на него внимания.

«Я тоже пойду, - сказал Питер, и он еще на минуту остался сидеть. Но отчего этот страх? И блаженство? – думал он. Что меня повергает в такое смятение?
Это Кларисса, решил он про себя.
И он увидел ее»

. Останется ли Кларисса верна своему мнимому благополучию или же признается самой себе, что ее не устраивает такая «причесанная» жизнь – решать читателю. Но я настроена оптимистично.

Это такой поток сознания, о том, о сем, очень красиво написано, прямо отрываться не хочется. Но прочитать за один подход не удалось, поэтому, конгда возвращаешься к прочтению, приходится возвратиться страничек на десять, чтобы "нырнуть в поток". Действия как такового нет, какие-то воспоминания, чувства, впечатления от улиц Лондона, миссис Дэллоуэй идет за цветами. Возвращается, готовится к приему, приехал старый друг. Этот друг идет в гостиницу, размышляет о жизни, встречает молодую пару, немного о них, кусочек их жизни, опять воспоминания. И вечер- прием у миссис Дэллоуэй, все ниточки ведут к ней, собираются сливки общества, приезжают друзья. Это как один день из жизни миссис Деллоуэй, ни начала, ни конца. Нет значимых событий, нет морали. Но мыслей возникает много и остается ощущение солнечности, как когда выходишь весной утром на улицу, зелено, солнечно, птицы поют. Это первая книга Вирджинии Вульф, которую я прочитала, но точно не последняя.