Набережная неисцелимых / Watermark

Непонятное дело - Бродским я увлекалась много лет, а "Набережная" - первая книга его у меня на полке. За то спасибо extranjero , чей совет на флэшмобе, и Iroh - за книженьку.
Было время - второкурсное, максималистское время, когда на пятитомник, естественно, не хватало, однотомника, естественно, не хотелось, а в формате "наизусть" существовали три поэта - Оден, Фрост и Бродский. Word их фамилий не знает, подчёркивает, предлагает варианты: вместо "Оден" - "годен", "моден" и "доен", вместо "Фрост" - "рост", "фронт" и "прост", а вместо "Бродский" - к прискорбию, "броский", "уродский" и "юродский". Word - американец по происхождению, его пристрастия объяснимы. И всё же он дурак и хам.

Хотя бесчувственному телу
Равно повсюду истлевать,
- начинал поэт цитатой из Пушкина, а продолжал по-своему -
Лишённое родимой глины,
Оно в аллювии долины
Ломбардской гнить не прочь, - понеже
Всё тот же грунт и черви те же.
Стравинский спит на Сан-Микеле,
Сняв исторический берет...

Теперь вот и Бродский спит на Сан-Микеле. А ведь не хотел выбирать ни страны, ни погоста. Очень меняется восприятие "Набережной", если учесть, что она - восторженная хвала собственной усыпальнице.

И всё же - почему Венеция? Воспетая... кем только не воспетая - от Жорж Санд до Семёна Кирсанова (и самые лучшие главы - её, и самое прекрасное стихотворение - его!). Захватанная миллиардами рук. Исщёлканная миллиардами фотоаппаратов. Исхоженная такими туристическими толпами, что как мосты не стёрлись до полупрозрачности. Смерть - Венеция. До тебя умирали, и после тебя будут умирать, но твоя смерть - единственная и неповторимая. Смерть - Венеция, смерть - в Венеции, но об этом тоже кто-то писал.

Отчего же Венеция? Оттого, что Ленинград - похож?

Вот почему люди, только попав сюда – в первую очередь женщины, но мужчины тоже, – оголтело атакуют прилавки. Окружающая красота такова, что почти сразу возникает по-звериному смутное желание не отставать, держаться на уровне.

На каждом карнизе, почти над каждым входом видишь либо его [львиную] морду с человеческим выражением, либо человеческую голову с чертами льва. Обе, в конечном счете, имеют право зваться чудовищами (пускай добродушными), ибо в природе никогда не существовали.

Вода равна времени и снабжает красоту ее двойником. Отчасти вода, мы служим красоте на тот же манер. Полируя воду, город улучшает внешность времени, делает будущее прекраснее. Вот в этом его роль во вселенной и состоит. Ибо город покоится, а мы движемся.

Я потом ещё найду цитат - хлёстких, жёлчных, остроумных фраз, характерных для эрудита-самоучки: "От Эзопа до Зенона, всё, что нужно джентльмену..." По-английски смешнее, потому что from Aesopus to Zenon,from A to Z. А как по-русски? От бесспорного Аристотеля до... Ямвлиха? Зачем джентльмену Ямвлих?
Так я потом ещё найду цитат, и мы вместе будем восхищаться тонким умом, и юмором, и чем там ещё полагается восхищаться в эссе. А пока - время перечитывать, перезаучивать.

На Васильевский остров
Я приду умирать.

Не пришёл.

Хотя бесчувственному телу
Равно повсюду истлевать...

Равно?

0. Безусловно, есть книги, чтение которых требует большой концентрации внимания и умственных сил. Некоторые - напротив, для отдыха, как говорят. "Набережная неисцелимых" для меня - книга из третьей категории. Книга, требующая чистоты и открытости сознания на тот момент, когда человек принимается за ее чтение. Без соблюдения этих условий читать будет непреодолимо сложно и даже скучно, ведь понимания сути произведения и тем, на которые рассуждает автор - так и не наступит...

1. Поразительно, насколько "Набережная неисцелимых" показалась знакомой и родной книгой, будто из тех затертых экземпляров, что берешь с полки -цатый раз и все равно не можешь не перечитать снова. И да, она уже признался, что речь о Венеции, но вода, этот феномен воды Бродского, он не дает покоя ровно настолько, что к концу книги все равно отчетливо видишь и узнаешь Петербург. Потрясающая и ни на что не похожая мозаика - точно лучший сборник эссе из всех, что я уже читала и наверняка из многих, что еще прочту...

Эссе Бродского, посвященное Венеции. Венеция – город, с каждым днем уходящий в воду. Подобно тому, как местные шедевры архитектуры нашли отражение в каналах этого города, так и размышления автора находят свое отражение в этом городе. Размышления об искусстве, красоте, времени.
Венеция нарисованная Бродским вдохновила не одного туриста. Возникает ощущение пустынного, таинственного, находящегося вне времени города. Двери Венецианских домов по большей части закрыты для чужака. За этими дверьми – дворцовые интриги, длящиеся веками.
Но главное конечно здесь – красота, и Венеция является символом красоты. Город на воде, с потрясающей архитектурой и богатой историей. Рассказы о прозаических вещах здесь соседствуют с глубокими рассуждениями о времени и красоте. Но когда автор начинает рассказывать о Венеции, эта грань стирается, и простое описание города наполнено такой же яркостью и глубиной, как и разговоры о красоте.
Венеция Бродского – один из самых ярких образов этого города. И никакие другие рассказы не вызывают в моем воображении тех гондол, плывущих по зеркальной воде, запутанных улочек, в которых легко заблудиться, и многого другого, что есть в этом эссе.

красота - человек - искусство.
или
красота - любовь - несчастье.
или
красота - время - утешение.
нигде, по словам Бродского не бывает так легко бродить мыслью по этим и подобным, скорее ассоциативным, чем логическим цепочкам, как в Венеции. пока глаз цепляется за невообразимую лепнину церквей, блуждает по переулкам, застывает на мостах, загипнотизированный плеском воды между домами; мысль так же забирается в переулки воспоминаний, откуда выглядывают то черт, то ангел. может случиться всякое. можно наслаждаться простором открытого моря на набережных или заблудиться в изогнутых сумрачных лабиринтах. но в таком маленьком городе, как Венеция, все равно рано или поздно окажешься на Сан Марко, а в такой маленькой штуке, как человеческая жизнь, все равно рано или поздно заговоришь о любви.
и у меня нет никаких сил воспринимать "Набережную" как прозу. скорее это ужасно задушевный разговор, который, возможно, и правда не мог случиться нигде, кроме как в Венеции. и речь льется и льется, как вода в канале, и хочется, чтобы она никогда не кончалась.

Пока читала английский вариант, переводила и сверялась с другими переводами, не знала что делать: проклинать Бродского или стансы ему сочинять. Проза поэта, сами понимаете.
А между прочим, когда Бродский начинает что называется повествовать - это такая прелесть! Только встречается это пару-тройку раз на сотню с лишним страниц. Бодский мог быть прекрасным прозаиком. Но ему оно было, как он сам любил выражаться, против шерсти.
пи.эс. ссылка - пост в ЖЖ с кусочком текста в русском переводе. не моём)

Бродский умел не только видеть город, но и думать город (по аналогии с мокрецами Стругацких). Венеция будто большая величавая рыба в аквариуме воображения одинокого поэта.

Совершенно человеческие, я бы сказала, интимные размышления о городе и о себе. А я со страхом ожидала неземных рассуждений со множеством ссылок на совершенно неизвестные имена и явления. Да нет, конечно, всего, о чем говорит Бродский, я не знаю. Точнее, многого. Но это совершенно не нагружает и не усиливает комплекса неполноценности.
Это будешь перечитывать.

Книга, сам слог которой заставляет думать. Книга, где каждая строчка - квинтэссенция самого автора.

всё хочется разобрать на цитаты, поражает предельная оригинальность мышления, которое при этом не теряет своей над-индивидуальной ценности. Загнула, о!

Я всегда смотрела на Венецию сквозь карнавальную позолоченную маску и слышала непонятные, тонущие в воде, песни гондольеров. один город из сотни других - где я ещё не была никогда.
прочла Набережную неисцелимых.
теперь я вижу прекрасное в разных оттенках серого, знаю, что прекрасное мы любим и любуемся им, так как оно /безопасно для нашего глаза/, я убрала от лица карнавальную маску и вытаскиваю из воды голос гондольеров, вытаскиваю из воды отражения архитектурных изысков, ныряю сама в холодную зимнюю.
не страшно и не стыдно теперь красоты и серости, а раньшесмущалась собственного эстетства, но в этой книги нашла логичное объяснение этому.
изложение - суровое, ненавязчивое, доверяешь ему. сравнивала Бродского с Юнгером, есть такие мысли, которые давно во мне- но в таком месиве и консистенции, а Бродский говорит о тех же - обумываемых мной вещах - ясно и емко, и мои мысли тоже приобретает форму, огранку. и эта такая радость, будто не ты понимаешь, о чем пишет автор, а тебя кто-то понял и согласился с тобой - такие ощущения у меня возникали только при чтении Юнгера, в этом плане Бродский стал для меня открытием и новым понимающим другом)