Колымские рассказы

Федя, алтайский подросток, единственный сын вдовы - судили за незаконный убой единственной козы, получил десять лет. «Мама, - писал Федя, - мама я живу хорошо. Мама, я одет по сезону…» 1959 год.

Над плачущими здесь не смеются. Это ледяной лагерный ад. Это незаживающая рана. Внутри все выжжено, опустошено, и дальше завтрашнего дня никто планов не строил. Это правда, глазами очевидца:
-пятидесятиградусный мороз, когда плевок замерзает на лету в неотапливаемых, сырых бараках, где во всех щелях изнутри намерзал толстый лед;
- голод, сводящий с ума;
- вши, которые не выпариваются в обеденных котелках;
- 16-часовой рабочий день в золотом забое, многокилометровый развод на работу, четырехчасовой сон. Человек засыпал в ту самую минуту, когда переставал двигаться, умудрялся спать на ходу или стоя;
- цинга, дизентерия, алиментарная дистрофия, туберкулез, отморожения – это мученье навек;
- побои, побои, побои;
- бесконечные унижения;
- одинаковые сны – пролетающие мимо, как болиды или как ангелы, буханки ржаного хлеба.

Съедена селедка вместе с костями и шкуркой, съеден хлеб -500 граммов в сутки, выпит чай из тепловатой воды, зачерненной жженой коркой и надо одеваться – натянуть оборванную телогрейку, которая была одеялом, подвязать веревками подошвы к рваным буркам из стеганой ваты, которые были подушкой, обмотать обрывками тряпок пальцы. И надо торопиться, ибо двери вновь распахнуты и за проволочной колючей загородкой стоят конвоиры и собаки …
Детская тетрадь, где ребенок ничего не увидел, ничего не запомнил, кроме желтых домов, колючей проволоки, вышек, овчарок, конвоиров с автоматами и синего, синего неба.
А есть еще «дом дирекции»- сверхроскошный отель люкс, находящийся в личном распоряжении директора Дальстроя, сиречь генерал-губернатора Колымы. Только он, во время своих поездок по вверенному ему краю, может там ночевать. Дорогие ковры, бронза, зеркала, картины-подлинники. Директор Дальстроя ночевал в своих «домах», которые стояли каждые четыреста-пятьсот километров на трассе, два-три раза в год. Все остальное время его ждали сторож, завхоз, повар и заведующий «домом», четыре человека из вольнонаемных, получающих процентные надбавки за работу на Крайнем Севере, ждали, готовились, топили печи зимой, проветривали «дом». И это тоже было.

Варлам Шаламов, 58 статья, почти семнадцать лет лагерей. Лагерная империя на Северо-Востоке СССР, занимавшей территорию свыше 2 миллионов квадратных километров.
Это надо читать, чтобы помнить.

Это избранные произведения из сборников "Колымские рассказы", "Левый берег", "Артист лопаты", "Очерки преступного мира", "Воскрешение лиственницы" и "Перчатка или КР-2". Тяжелая книга, хотя с лагерной литературой я знакома еще с солженицыновской прозы. Шаламов - типичный представитель 58ой, политической статьи, каких тогда было тысячи или даже миллионы. Самизад, троцкист, а третий срок - за то, что назвал Бунина русским гением. В общей сложности - 20 лет лагерей, кое-где еще подкидывали пару годиков по 14 параграфу 58ой за саботаж (отказ от работы).
Читать такие вещи физически страшно. Описание бараков на 2 тысячи человек с четырехэтажными нарами, где под потолком становились педерастами за корочку хлеба или за возможность подобрать чинарик у параши, ежедневной 16часовой работы на 6о-градусном морозе, моральные и телесные унижения - все это повергает в шок. Интеллигенция, называемая урками и блатарями "Иван Ивановичами" поголовно, должна была, по мнению советской власти, перевоспитаться на приисках и лесоповалах, стать осознанно на путь покаяния и исправления. Сроки по 10 и 25 лет (других и не было) - хорошее лекарство от вольнодумия. Правда, немногие приходили после 10, не то что после 25. Там, в лагерях - своя борьба и своя политика. Там свои касты и главари. Чай, хлеб и махорка - вот за что стоило там бороться, дальше завтрашнего дня планировать не было смысла.
Ссохшиеся тела, съеденные цингой зубы, пеллагрически сползающая с тела кожа, годами незаживающие, кровоточащие язвы, истекающие гноем отмороженные пальцы, покусанные остемиелитом кости и порванная дизентерией задница... И это только малое, с чем приходилось сосуществовать, язык не поворачивается произнести - жить... Самое страшное - голод. Я даже не буду вам этого описывать, не смогу. Последние пару дней я ела залежавшиеся в холодильнике макароны, пила неслащеный чай и мне казалось, что слаще этого быть ничего не может - я завидовала самой себе, что сплю на чистой мягкой постеле, что могу купить себе кило яблок или литр молока... Я поняла, что отлично живу и все у меня просто замечательно. Горе оно ведь совсем не в тех мелких неурядицах, на которые мы привыкли сетовать и не в тех проблемах, которые нам кажутся неразрешимими...

Это надо читать. Это нельзя читать.
Это Солженицын, который умеет писать, а не нагромождать под тоннами художественности как бы испытанную им правду-матку ГУЛАГА.
Шаламов был в лагерях. Шаламова страшно читать, но не можешь оторваться. После каждого рассказа, замираешь и не хочешь больше думать. Не хочешь больше возвращаться, но возвращаешься.
Как тянешься к по-настоящему хорошим книгам.

Давненько я не писал рецензий (учёба, надо читать всякие умные нехудожественные книжки), а больших рецензий ещё дольше. Думаю, у меня появился повод. "Колымские рассказы" монументальны, это именно случай, когда рассказы сливаются в единое целое, рождающее ощущения, которые невозможно описать словами. Конечно, можно было написать вместо такого количества рассказа, написать 3-4 нормальных по объёму романа, но делать этого явно не стоит - они потрясают без всякой доработки. Шаламов ничего не придумал, он просто описал свою жизнь и жизнь многих сотен и тысяч людей, судьба которых была сожжена чёрным солнцем русской трагедии. Художественная ли это литература? Да. Конечно, хотелось бы, чтобы такой литературы не было, как не было бы и причины написания этих рассказов-лагерей, через которых прошло тысячи и миллионы людей. Каждая лагерная минута-это отравленная минута. Опыт, который получит человек в лагере - этот опыт не должен знать человек, а если узнал - лучше ему умереть. Многие истории повторяются, рассказываются с той или иной стороны, и от этого становится ещё страшнее, когда узнаёшь новые подробности. Сам сборник поделён на шесть частей, но читать их в отрыве друг от друга - это преступление. Шаламов выжил в той ситуации, где никто не смог выжить. Этот пример, можно конечно, сравнить с судьбой Солженицина, но в сравнении нобелевский лаурят проигрывает. Можно говорить, что Солженицин не видел самого страшного- 1937 и 1938 годов, но главное отличие не в этом. По Солженицину, лагерь - это ужасное место, но и в нём можно остаться Человеком. По Шаламову же, Люди ломаются быстро, физически они могут ещё жить, но душа умирает, при чём довольно быстро-две недели и человек. какой бы он не был сильный превращается в доходягу. Голод, холод и труд, проклятый труд, делают своё дело. Ужас всей ситуации может показать любой эпизод из жизни писателя. Например, второй, десятилетний срок, он получил за то, что сказал: Бунин-великий русский писатель.
Знаете, я открыл второго для себя великого советского писателя. Шаламов составит компанию Михаилу Афанасьевичу. Жаль, что проза Шаламова родилась в таких условиях. Люди, заклинаю вас прочесть эту книгу, пожалуйста.

Гейне:
«Мясом будет точно мясо,
Кровью будет кровь людская».

Сборник "Колымские рассказы" – памятник 20 веку России. Веку безжалостному к земле, истории, людям и душам людским.
Невероятно тяжелый роман, который пьёшь малыми глотками (так как долго погружаться в текст невозможно физически), не утоляющими читательскую жажду, только иссушающую её тяжестью повествования.
Чем дальше вчитываешься, тем больше и больше удивляешься всей ожесточённой жизни людей в годы репрессий, войны, ссылок, их упорству, воли, умению выжить, противостоять, сделаться ещё сильнее в рамках уголовной системы, тотального контроля, банального несправедливого отношения, как тех, с кем сидишь, так и тех, кто надзирает. Писатель раскрывает перед нами всю систему тюремной жизни, её философию, правила, страшные жертвы, излагая нам неотъемлемую историю России. И эта та история, которая проникла своими корнями наиболее глубоко и широко по всей территории России. Эта та часть нашего прошлого, о котором не любят говорить, ведь оно каждый день рядом с нами и не несёт ничего положительного. Все беды не возникают массово и из ничего, необходимо задействовать внутренние рычаги государства, и «Колымские рассказы» тому подтверждение.

«Человек живёт не потому, что он во что-то верит, на что-то надеется. Инстинкт жизни хранит его, как он хранит любое животное. Да и любое дерево, и любой камень могли бы повторить то же самое. Берегитесь, когда приходится бороться за жизнь в самом себе, когда нервы подтянуты, воспалены, берегитесь обнажить своё сердце, свой ум с какой-нибудь неожиданной стороны. Сосредоточив остатки силы против чего-либо, берегитесь удара сзади. На новую, непривычную борьбу сил может не хватить. Всякое самоубийство обязательный результат двойного воздействия, двух, по крайней мере, причин.
Вы поняли меня?»

И этот небольшой отрывок сборника, посвященный жизни вне воли в тяжёлые годы России, на многое может ответить: как и почему люди выживали, заставив задать себе вопрос, смогли бы мы, сможем ли сейчас выжить, как делали люди истории, не так давно ставшей историей книжной, учебной, заученной, но от чего-то изо дня в день забываемой?

В сборнике автору часто приходится повторяться, особенно это касается быта, но более часто Варлам Шаламов отмечает изменения, которые возникают с первых дней заключения человека. Своей наблюдательностью он отмечает, что именно в условиях полного гнёта, каторжной работы всплывает истинное лицо человека, тех черт характера, которые он в себе несёт, силу воли, не зависимо от того сильная или слабая она, а главное, здоровье, которое имеет огромную цену, ведь за всё человеку нужно платить, даже за место в заключении.

Варлам Шаламов пережил всю свою жизнь заново, написав достаточно тяжёлый труд. Откуда у него были силы? Возможно, всё было для того, что бы кто-то из тех, кто остался жив, донёс словом ужасы русского человека на своей собственной земле.
Многого автор не стесняется, пишет откровенно, хоть и об этом трудно судить точно, о себе, о людях, с которыми сталкивался, помня каждого, составляя свой архив из мертвецов, которые проходили стороной, оставляя ему очередное и новое для его второй жизни, которая пришла к нему в виде слова.

« У меня изменилось представление о жизни как о благе, о счастье. Колыма научила меня совсем другому.
Принцип моего века, моего личного существования, всей жизни моей, вывод из моего личного опыта, правило, усвоенное этим опытом, может быть выражено в немногих словах. Сначала нужно возвратить пощёчины и только во вторую очередь – подаяния. Помнить зло раньше добра. Помнить всё хорошее – сто лет, а всё плохое - двести. Этим я и отличаюсь от всех русских гуманистов девятнадцатого и двадцатого века».

Такие вещи сложно комментировать; единственный вопрос, который остаётся после этой не оставляющей вопросов подборки - почему в самых настоящих мучениках нет ни капли склонности к эдакому закавыченному мученичеству. Да и вот что ещё: традиционному "молчание - золото" в "Колымских рассказах" соответствует однозначное: "золото - смерть". Подставив X из второго равенства в первое, получим ответ, согласно которому Шаламов просто не мог не написать эти рассказы.

Иногда в процессе чтения забываешь, что это не Жюль Верн, что это не негры в далёкой Африке в 18 веке, а вполне себе начало 20 века и наша страна.
Но даже это не главное.
Меня почему-то больше всего встряхивали рассказы с основной темой "как и маленькие люди вырастают в сволочей". Это страшнее всего. Не знаю, почему.

"Здесь, в этой нерешительной толкотне у приоткрытых дверей, откуда ползет ледяной пар, сказывается человеческий характер. Один, пересилив дрожь, шагал прямо в темноту, другой торопливо досасывал неизвестно откуда взявшийся окурок махорочной цигарки, где и махорки-то не было ни запаха, ни следа; третий заслонял лицо от холодного ветра; четвертый стоял над печкой, держа рукавицы и набирая в них тепло.
Последних выталкивал из барака дневальный. Так поступали везде, в каждой бригаде, с самыми слабыми".

В этой книге с неподдельной простотой и ясностью описываются ужасные события. Реальные события, которые были пол века назад.
Это реальный исторический документ человеческой боли, выносливости, смерти. Документ человеческого подвига.
Если честно, страшно представить, что это всё было. Читать тоже страшно.
Иногда я в ужасе закрывала книгу.

Но это определенно нужно читать. Чтобы знать, чтобы помнить, чтобы почтить.

По поводу отечественной лагерной литературы и о Шаламове в частности хотелось бы отметить только одно:

Неодарённый школярный стиль "Колымских рассказов", конечно, не повод отворачиваться от них и, конечно, вся суть лагерной прозы - открыть людям глаза и поместить их в те условия, которые замалчивались десятилетиями "двойной" жизни советского государства. Это право исторической памяти, и оно священно. Обязанность каждого нового поколения русских - побывать мысленно в ГУЛАГе, также как европейцы поколение за поколением путешествуют посредством книг очевидцев в Освенцим. Если мы не представим этой живой картины - мы предадим историческую память и потеряем драгоценный урок ошибки, и снова станем забываться, что приблизит нас уже к новой, возможно ещё более страшной.
Но по прочтении блока лагерной прозы единой картины не складывается, что очень беспокоит. Солженицын и Шаламов описывают ТУ жизнь совершенно по-разному. Один мостит кладки и копит силы в борьбе за право быть человеком, другой рубит пальцы, лишь бы не выйти на лагерный подряд и ворует бельё с покойников (речь идёт о персонажах, конечно). Один выживает, другой обречён на гибель с кафкианской неизбежностью. Это разные миры, каждый из которых пытается отстаивать свою непреложность и единственность. И значит, либо кто-то врёт (а это страшное предательство!), либо вера в Бога солженицынского типа настолько сильнее безверья Шаламова, что призмы их взглядов невольно видят две разных реальности.
И решения этой задачки не доищешься. Можно - опять же - просто поверить в одно из них.

Страшно становится, когда понимаешь, что это не сказка, не придуманный автором мир. Здесь нет подтекстов и литературных вывертов и десятых смыслов. Просто плевок замерзает на лету, просто уходящие человеческие желания, нравственность и жизнь, просто такой вот государственный режим. Просто про то, как человека сломал Север.