|
|
|
|
|
|
Удивительный разговор. Удивительный опыт. Удивительный человек.
Эта книга - выражение себя через других, пропускание других, сквозь себя. Рассказ о сотне чужих биографий, которые вплелись, сроднились со своей – так, что уже и не отличишь, события чьей жизни вписаны в стихи. Блок, Анненский, Бунин, Цветаева, Гумилев, Северянин, Бродский, Пастернак, Маяковский, Иванов, Хлебников, Волошин - десятки стихов, сотни цитат, описывающих не только события жизни автора, но - частично нашу действительность, частично ту действительность, которую мы не застали, но в результате которой живем сейчас.
Очень правильная обложка для книги: на две разворота растянувшийся профильный портрет автора. Губы – ухо; слышу и говорю…
Такое ощущение, что вся книга – это долгий кухонный разговор. И чай уже остыл, и пузатая бутылка коньяка опустела, а ты все сидишь и, раскрыв рот, слушаешь, не смея перебить. Умнейший человек нашего времени, интереснейший собеседник, редчайший рассказчик.
Наслаждение собеседником - вот что такое эта книга. И от его слов – будь то чужых процитированных, или своих – в душе всколыхивается нечто, редкое, почти неощутимое, но сильное и волнующее чувство. И долго потом оно живет внутри, преломляя весь окружающий мир через свет своих витражей.
Читаю Петра Вайля "Стихи про меня" - сборник эссе, каждое из которых связано с одним из любимых Вайлем стихотворений поэтов 20-го века. Интересно, что в последнее время появляются книги, в которых автор пытается описать себя - свою жизнь, свои ценности, свои политические взгляды, свои чувства - и, в конечном итоге, выразить нечто поколенческое. Их трудно отнести к конкретному жанру - роман, эссе, мемуары, автобиография, потому что формальный прием - такой шампур, на который нанизывается совершенно разнородное мясо текста. Собственно, кроме большого авторского "Я", текст скреплен только такой формальной "фишкой". В этом ряду - описание своего года рождения с пространными лирическими отступлениями, флэшбэками и забеганиями вперед. Или вот сборник любимых стихов, такая личная антология. Читая эти книги, все время переносишь формальный прием на себя: а что было в год моего рождения в семье, стране и мире? а какие стихи были вехами на моем жизненном пути? И в голове формируется иерархия событий, собственная ретроспектива. Наверное, одно из следствий таких книг (не хочу писать менеджерское слово "задача") - заставить читателя почувствовать себя частью истории, ощутить контекст своего существования - культурный, общественный, исторический, схватить логику своей жизни, включенной в жизнь человечества. Мне кажется, это очень христианское ощущение.
Но речь о другом. Меня поразило эссе Вайля, написанное о поразившем меня (и прежде почему-то мной не прочитанном) стихе Волошина.
МИР
С Россией кончено... На последях
Ее мы прогалдели, проболтали,
Пролузгали, пропили, проплевали,
Замызгали на грязных площадях,
Распродали на улицах: не надо ль
Кому земли, республик, да свобод,
Гражданских прав? И родину народ
Сам выволок на гноище, как падаль.
О, Господи, разверзни, расточи,
Пошли на нас огнь, язвы и бичи,
Германцев с запада, Монгол с востока,
Отдай нас в рабство вновь и навсегда,
Чтоб искупить смиренно и глубоко
Иудин грех до Страшного Суда!
23 ноября 1917
Коктебель
Вайль:
«Поразительна вот эта самая дата под стихами: сумел рассмотреть, не увлекся, как положено поэту, не закружился в вихре, как Блок».
«Безусловная честность и простодушное бесстрашие Волошина, прошедшего через Гражданскую войну, позволяли ему молиться и за тех, и за других. Позиция чрезвычайно привлекательная, но человеку обычному, лишенному качеств истинного подвижника, - недоступная. Еще важнее то, что она имеет отношение к самой фигуре подвижника, а не к окружающим обстоятельствам. "Все правы", как и "все неправы", "все виноваты", как и "все невиновны" - неправда.
Это осознать и принять очень нужно.
Нет истины в спасительной формуле "чума на оба ваши дома" - какой-то из домов всегда заслуживает больше чумы. Виноватых поровну - не бывает.
Попытка понять и простить всех - дело праведное, но не правдивое. Собственно и самому Волошину такое полное равновесие не удалось: при всей аполитичности в жизни, при отважных хлопотах "за тех и за других" его стихи о терроре - все таки стихи о красном терроре».
«С какой-то дивной легкостью забывается, что современные русские не каются никогда и не в чем».
«Мы говорим и пишем на том же языке, что Толстой и Достоевский, но в сознании также далеки от них, как сегодняшний афинянин от Сократа или нынешняя египтянка от Клеопатры»
«Нравственность Толстого, Достоевского, Волошина - наша фантомная боль».
