Стамбул. Город воспоминаний

В этой книге явно не хватает карты Города. Читаешь про всякие районы, улицы - и начинаешь мысленно метаться: что это? где это? Отсутствие карты отнимает у книги наглядность, и фотографии дело не спасают.

Перевод хороший. Вообще Памук пишет хорошо, но ближе к концу меня книга стала раздражать: слишком много автора и мало Города, хотя, судя по названию (на самом деле книга называется: "Стамбул: воспоминания и город", не знаю, почему у нас перевели иначе), Город в ней должен быть главным. По содержанию - не сказала бы. Особенно меня взбесили всякие подробности сексуальной жизни автора в детстве - в книге про Город они выглядят, по кр. мере, для меня, просто оскорбительно. (Хотя меня вообще несколько шокировала такая откровенность; ладно бы литературный герой был, а то - автобиография.) В общем, я купила эту книгу прежде всего из любви к Константинополю, а узнала больше не о нем, а о самом Памуке и жизни обеспеченных турок. Это тоже достаточно интересно, но наводит на мысль, что название книги не совсем соответствует содержанию.

Впрочем, про Город там тоже есть разные интересные подробности, но они больше касаются собственно турецкого "слоя": вся эта тоска по былому "османскому величию", сгоревших особняках, разрушенных и перестроенных домах, "стамбульская печаль" итп. Совершенно другой взгляд на Город и другими глазами. Я там была уже дважды и ничего такого не увидела, да и особой печали в местных жителях тоже не приметила; по-моему, тамошние турки - довольно веселые люди, часто серьезные, может быть, задумчивые, но вряд ли печальные. Впрочем, когда снова поеду туда, попробую приглядеться на предмет обнаружения "стамбульской печали"; может, я чего не заметила.

Интересны еще воспоминания всяких путешественников о Городе, о которых пишет Памук. Рамазан им виделся как "время поста и карнавала", но Памук почему-то говорит, что это ушло в прошлое. Мне было странно это читать, т.к. месяц назад я оказалась в Константинополе именно в Рамазан, и впечатление мое было как раз таким, что это самое веселое там время, действительно кутеж, карнавал.

Многое из того, о чем вспоминает Памук, сейчас уже исчезло из Города. Правда, Памуку это доставляет печаль - в частности, то, что исчезают деревянные дома, а вместо них строятся современные. Меня это, напротив, вдохновляет, хотя мне не очень-то нравятся современные высотные дома, которые местами торчат в новом Городе - они действительно выглядят как-то чужеродно; но какие-н. пятиэтажки новой постройки у меня никакого отторжения не вызывают; вообще, было бы интересно посмотреть, каким станет Город через 10-15 лет. Многие из этих деревянных развалюх, которые можно встретить в "нетуристических" кварталах (я на них тоже успела насмотреться во вторую поездку), по-моему, только мозолят глаза. Памук считает, что именно они создают неповторимый образ Города, но я так не думаю.

Город - это все-таки не Стамбул, а Константинополь. Как он был византийской столицей, "Оком вселенной" и "Царицей городов", так и остался. Но чтобы это ощутить, надо любить и видеть в нем Византию. Между тем, в Стамбуле Памука Византии вообще нет, он упоминает о ней всего несколько раз вскользь, в контекстве "византийских развалин". Для него - наверное, как вообще для турок - предметом гордости может быть османское прошлое; он не понимает, что это самое "великое прошлое" - не более как штукатурка, которой замазано византийское золото. Она осыпается - она не может не осыпаться. Поэтому, если не знать, не видеть и не любить Византии, то действительно Город превращается в твоих глаза в какое-то невнятное столпотворение развалин, бедных улиц, древних памятников, которые тебя не греют, и остается только печаль - эта самая "стамбульская печаль", о которой Памук все время пишет. (Правда, я не уверена, что ее ощущают прямо-таки все стамбульцы поголовно, как он пишет.)

Показательно, что Памук в общем солидаризируется с Готье, который, побывав в Городе и посмотрев на остатки византийских стен, воскликнул: "Трудно поверить, что за этими мертвыми стенами находится живой город!"; "во всем мире не найдется маршрута более меланхоличного". Мне же эти слова (так же как приводимые в книге отзывы Бродского и др. писателей о Городе) кажутся дикими, потому что для меня эти стены - совершенно живые, живые именно они и всё византийское, что там еще есть, а прочее гораздо менее важно и менее живо. И менее осмысленно. В этом отношении интересно замечание Памука:

Иногда город вдруг странным образом изменяется. Улицы, где ты чувствовал себя как дома, внезапно меняют цвет. Ты смотришь на загадочные толпы снующих вокруг людей и понимаешь, что они вот так бессмысленно бродят здесь уже несколько столетий. Парки превращаются в грязные, унылые пустыри, площади, утыканные фонарными столбами и рекламными щитами, кажутся отвратительно пошлыми, и весь город - и твоя душа вместе с ним - становится пустым, невыносимо пустым.

Вот это и есть момент совершенного отпадения штукатурки. И если нет глаз, чтобы видеть глубже 1453 года, то ничего не остается, кроме пустоты, в том и дело. Памук, кажется, этого не понимает. Вероятно, как и прочие турки.

С другой стороны, у него, безусловно, есть чувство Города, хотя он и не так видит его, как любители Византии вроде меня. Потрясающе точное и верное замечание о том, что там сразу несколько временных срезов - в обычных кварталах одно, а, например, в кораблике, плывущем по Золотому Рогу,

было совсем другое, древнее, необъятное, медленно текущее время.

В общем-то Памук сам понимает, что видение Города зависит от человека:

Но что бы ни сказали мы о городе, о его характере, духе и атмосфере - всё это в большей степени будет относиться к нам самим, к нашей жизни и нашему душевному состоянию. У города нет иного центра, кроме нас самих.

Вообще мне особенно понравились последние главы - они как-то примиряют со всем, даже с тем, что раздражало в книге, и дают всему этому иное освещение и придают законченность. Они подводят собственно к тому, как Памук решил бросить и живопись, и учебу на архитектора и стать писателем. Последняя фраза книги - слова, сказанные автором в ответ на упреки матери, что он не хочет быть, как все, не хочет получать профессию итп: "Я стану писателем".

Когда я читаю (тут и в "Других цветах") его заметки о писательстве, я понимаю, что во всех писателях есть нечто общее, несмотря на всю их разность как людей и литераторов. Одна ЖЖ-юзер назвала это явление "укусил писатель" - и всё, жизнь становится другой, "не как у людей". Если б мы встретились с Памуком, у нас, вероятно, не нашлось бы точек соприкосновения с ним - слишком он другой человек, с совсем другими взглядами и вкусами на всё, - кроме одной: писательства. Когда он описывает свои ощущения, связанные с ним, то многое из этого мне очень знакомо; думаешь: ах, родная душа! - хотя на самом деле мы такие разные, общее только одно - то, что можно назвать роман как жизнь.

Всё теряло для меня смысл: слова лектора были слышны словно сквозь вату, ...а студенты, курившие на переменах сигареты, казались призраками давно умерших людей; я презирал себя за неспособность вырваться из этого бессмысленного, заблудшего, душного мира, и мне снова становилось трудно дышать. Словно во сне, я чувствовал, что время убегает сквозь пальцы и мне не успеть, не успеть...

Иногда, с особенной остротой и неизбежной печалью ощущая поэтическую суть города, воплотившуюся в остатках имперского величия, исторических памятниках..., я начинал воображать, что мне, мне одному удалось поймать эту суть. ...теперь, говорил я себе с гордостью, я могу увидеть Стамбул в окне парохода таким, каким никто и никогда не мог его увидеть!

...я знал, что пытаюсь найти аргументы не только против печальной и скромной жизни, уготованной мне Стамбулом, но и против планов моей мамы, мечтавшей, чтобы ее сын прожил самую что ни на есть обычную жизнь.

- Мне плевать, что думают обо мне твои безмозглые подруги из высшего общества! - крикнул я вне себя от ярости. ...
- Ты очень горд, сынок. Но мне это нравится, потому что гордость и есть самое главное в жизни, а вовсе не какое-то там искусство. В Европе многих именно гордость приводит в искусство - там к художнику относятся не как к жулику или ремесленнику, там он царь и бог. Но неужели ты думаешь, что здесь сможешь быть художником и при этом оставаться таким же гордецом? ... В этой стране никто и никогда не сможет прокормить себя живописью.
... Я знал, что сегодня не буду ссориться с мамой, - потому что сейчас открою дверь и уйду, и город утешит меня; а после, вернувшись домой, я сяду за стол и попытаюсь облечь в слова магическую атмосферу его улиц.
- Я не буду художником. Я стану писателем.

Памук погрузился в Город так же, как я - в Византию, и потом - роман на всю жизнь. Я это очень понимаю.

Вообще, эту книгу, мне кажется, можно читать, только если уже побывал в Константинополе, а понять - только если ты сам пишешь книги. А так, неискушенному и постороннему к Городу читателю может показаться, что это просто книга о закомплексованном мальчике, ставшем писателем, и о каком-то бедном, странном и нищем городе "развалин" и "печали". Последнее ощущение очень усиливают черно-белые старые фото в книге, и на них мне тоже было странно смотреть - имея перед глазами массу собственных цветных фотографий Города, глядя на которые, я каждый раз сокрушаюсь, что при всей своей красоте они так бессильны передать, что это за Город...

Я читала эту книгу зимой в Стамбуле. И такое соединение внешнего и внутреннего обогатило мои впечатления и от книги, и от города.
Кажется, что Стамбул очень похож на Москву. Таких драматических событий, какие застал в детстве Орхан Памук у нас давно не происходило, но в самом стиле города, в его пестроте и разнородности много близкого.

Памук рассказывает, что когда на Босфор выходили самые богатые дома турецких аристократов, ялы, дома эти часто горели. Из-за того, что были деревянными, или скорее из-за тогдашнего "рейдерства". А богатые люди со всего города специально приезжали посмотреть на пожар - такое было местное развлечение.
Рассказыват он о первых описателях Стамбула, о первой городской энциклопедии, которая была, по сути, сборником слухов и легенд, расставленных по алфавиту - автор просто не до конца воспринял европейскую концепцию энциклопедии. Но так ведь и весь город. Он как будто не до конца согласился на все, из чего он состоит.

А кладбища Стамбула в отдаленных от центра районах все еще втискиваются на пятачки между домами, и над ними сушится на веревках белье.

В каком-то смысле "Стамбул. Город воспоминаний" ответил для меня на вопрос, почему ни один путеводитель из тех, что в таком разнообразии сейчас издаются и блестят глянцевыми страницами на полках книжных магазинов, у меня категорически "не пошел". Несмотря на полезную информацию, которую каждая из тех книг предоставляет (и которую и даже в большем количестве, кстати, можно найти в интернете), они не давали мне самого главного - души места, куда я собиралась, его простых и тихих радостей, изменчивых настроений, печалей, проблем, побед и поражений, того, что происходит в его домах, когда загораются вечерние огни или с утра распахиваются ставни, и что любой приезжий видит только краем глаза, мимоходом. Говорят, чтобы прочувствовать какое-то место, город, страну, надо провести там долгое время. У Памука написать о Стамбуле получилось замечательно: он прожил в этом городе всю свою жизнь. И поэтому они пустили корни друг в друга, обвили друг друга, как это может делать, например, плющ, так что истории переплелись, и биография Стамбула неразрывно связана с биографией автора. Это кажется многим эгоистичным, но в моих глазах выглядит вполне логичным. Я на могу отделить собственное "я" от места, где живу и, главное, совсем не понимаю, зачем это делать. И только так, пропуская через себя, становясь в каком-то смысле дверью, порталом в этот скрытый мир, можно открыть кому-то другому Город, подарить ему право на большую букву в чьих-то чужих глазах. Это очень смело, открыто, сильно - и писать о себе и про себя, причем не только хорошее, но и плохое, и заурядное.

Он написал в одной из последних глав: "Но что бы ни сказали мы о городе, о его характере, духе и атмосфере - все это в большей степени будет относиться к нам самим, к нашей жизни и нашему душевному состоянию. У города нет иного центра, кроме нас самих". И, честно говоря, я очень ему верю.

В качестве PS хочется сказать про фотографии. Многие из них великолепны, особенно заснеженные и виды Босфора. В них есть та самая экзотическая сказка, которой пленяет Стамбул пришельцев и на которую же, но с другой стороны и с иной точки зрения, смотрят коренные жители города. Постараюсь запомнить имена фотографов и, если найду, куплю в Стамбуле альбом с их работами.

Потрясение, которое ощущаешь, видя, что всего того, что окружало тебя с самого детства, было центром твоего мира, исходной точкой всех твоих представлений о жизни, еще совсем недавно (за сто лет до твоего рождения) не существовало, - испытание не менее тяжелое, чем возможность увидеть мир, каком он будет после твоей смерти. Весь твой жизненный опыт, тщательно выстроенные отношения с людьми, накопленные вещи - перед лицом времени все это оказывается не так уж и важно, и осознание этого заставляет трепетать мою душу.

Ломает писать что-либо, в т.ч. и рецензии, so I'll keep this short: я так думаю с нее следует начинать знакомство с творчеством, многое сразу становится понятным.

Не помню, чтобы я когда-либо с таким трудом продиралась через книгу. Странное дело - мне интересен город, про который он пишет; мне интересны наблюдения о городе и о людях; мне интересна история этого города, в т.ч. современная; мне любопытны многие писатели и художники, о которых он упоминал, - но почему же тогда я еле-еле осилила эту книгу? Причем читала ее уже на второй раз, в первый раз бросила в начале, а уже после поездки в Стамбул была решительно настроена дочитать.
Что мне мешало? Во-первых, хаотичность изложения и разбиения на главы. Несколько глав о прогулках разных писателей по окраинам Стамбула, во всех главах обсасывается одна и та же мысль, зачем в таком случае было разбивать эти прогулки на несколько частей? Перескакивание с историй семьи на истории о истории города. Путанное изложение мыслей, здесь оборвалась мысль, там началась с середины и т.п. Во-вторых, невыносимо было половину книги читать о поглощающей Стамбул печали. Эта печаль как плесень расползлась по страницам, по главам, она была чрезмерно назойлива и всюду пыталась дать о себе знать. Даже в истории о первой любви мы читаем:

Много позже я спрашивал себя, почему во время наших прогулок мы никогда не держались за руки - и нашел немало причин тому
...
4. Печаль бедных районов, печаль стамбульских руин уже давно проникла в наши сердца.

Не-вы-но-си-мо.
При всем этом меня очень заинтересовали гравюры Меллинга (себе - поискать, есть ли они в интернете; поискать, в каких музеях они могут храниться); заинтересовало эссе Бродского; некоторые французские художники, упоминаемые Памуком. Очень любопытно было читать про жизнь большого семейства в большом доме, про корабли в Босфоре, про бедные окраины города. Хороши черно-белые фотографии города.
В остатке о книге и о Памуке осталось очень противоречивое впечатление, даже не знаю, решусь ли я взяться за стоящие на полке "Меня зовут красный" и "Снег". Жаль, жаль, в свое время я слышала массу положительных отзывов о Памуке.

Обычно мне такое нравится. "Такое" - это значит хорошо написанное, размеренное, детализированное, атмосферное. Читаешь - и погружаешься... А тут... а тут только погрузишься - и раз понял, что всплыл, побарахтался в мелководье и вышел на берег. И обратно - ооочень лень. Я раз пять начинала первую главу. И ведь в Стумбул не собиралась и не скоро. Из чистого упрямства дочитала. Уж больно долго эта книга в wishlist'е моячила.

Прекрасная книга для утреннего чтерния на балконе:) Стамбул, описанный Памуком завораживает. Мотивация снова съездить во Второй Рим:)

Он данной книги я ждала именно этого - погружения в бытовую, ежедневную, реальность аборигенов этого прекрасного, столь любимого мною города. Книга позволила мне вспомнить эти улочки. базары и дома, набережные и дворцы и увидеть их глазами того, кто живет в этом городе с рождения, для кого эти деревянные домики и узорчатые гаремы дворца Топкапы - родные и любимые. Со свойственной памуку рефлекцией книга таковой и получилась - путеводителем по стамбульским ощущениям и по стамбульской душе.