Цитаты из книги Просто вместе

22 марта 2009 г.

Хорошая вещь - рука друга. Ни к чему не обязывает того, кто ее протягивает, и очень утешает того, кто ее пожимает.

15 марта 2009 г.

...не стоит дергаться, если тонешь, а нужно дождаться дна, чтобы оттолкнуться от него пяткой, ибо только так можно спастись и выбраться на поверхность...

20 сентября 2009 г.

Жить вместе людям мешает их глупость, а вовсе не различия...

5 ноября 2009 г.

Для того, чтобы быть вместе. Просто быть вместе. А это ведь трудно, очень трудно, и не только шизофреникам и юродивым. Всем трудно раскрываться, верить, отдавать, считаться, терпеть, понимать. Так трудно, что порой перспектива сдохнуть от одиночества видится не самым плохим вариантом

8 августа 2009 г.

Нет такой печали, которую не могла бы утолить книга, говорил Монтень, а Монтень никогда не ошибался.

31 мая 2009 г.

Сегодня тебе хочется одного — сдохнуть, а завтра просыпаешься и понимаешь, что нужно было всего лишь спуститься на несколько ступенек, нащупать на стене выключатель и увидеть жизнь в совсем ином свете…

5 ноября 2009 г.

Ад - это когда ты больше не можешь видеть тех, кого любишь

5 сентября 2009 г.

-Не надо, не плачь..
-Буду. Хочу и буду.
-Ладно, тогда плачь.
-С тобой так просто..

20 марта 2011 г.

Каждого человека ждёт в бескрайней книжной вселенной одна единственная книга, которая и превратит его в настоящего читателя.

14 февраля 2010 г.

Я подыхаю от одиночества, вполголоса повторяла она себе под нос, подыхаю от одиночества…
Может, пойти в кино? А с кем потом обсуждать фильм? Зачем человеку эмоции, если не с кем ими поделиться?

19 марта 2011 г.

Жизнь гораздо забавнее, если в ней есть место беспорядку.

5 сентября 2009 г.

- А что ты можешь мне предложить? - поинтересовалась она, потягиваясь.
- Все что захочешь..
И добавил, подумав:
- ...Ничего.. Все...
- Договорились. Я согласна.

13 сентября 2009 г.

- Пусть тряпки и салфетки лежат в одном ящике, жизнь гораздо забавнее, если в ней есть место беспорядку...

7 августа 2009 г.

Филибер всегда пил за завтраком шоколад, и самым большим удовольствием для него было выключить газ в последнее мгновение, не дав молоку убежать. Это была его ежедневная маленькая победа, а вовсе не ритуал и не мания. Подвиг, невидимый миру триумф. Молоко оседало, и день мог начинаться: он владел ситуацией.

28 мая 2009 г.

Да, может, она и чокнутая, но уж точно не дура.

13 сентября 2009 г.

Если быть "интеллектуалом" - значит любить учиться, проявлять любознательность и внимание, восхищаться миром, трепетать от волнения, пытаться понять, как все устроено, и ложась вечером спать, чувствовать себя чуть меньшим придурком, чем накануне, то - да! - я интеллектуалка и горжусь этим... Даже жутко горжусь.

8 сентября 2009 г.

Чем меньше таланта, тем больше гонора.

8 августа 2009 г.

Когда попадаешь в незнакомое место совсем не обязательно устраивать экскурсии: сходи на рынок да на вокзал - и все поймешь...

9 сентября 2009 г.

Она его очень любила - и не любила, готова была отдаться - и не отдавалась, она пыталась - и сама не верила.

31 мая 2009 г.

Идеальные люди такие зануды...

22 марта 2009 г.

Полетта Лестафье вовсе не выжила из ума, как полагали окружающие. И уж конечно, различала дни недели - а что еще ей оставалось делать в этой жизни? Считать дни, жать, когда один день сменит другой, и тут же забывать об ушедшем.

***

Полетта Лестафье падала часто, но это был ее секрет. О нем никому нельзя было рассказывать.

***

Старуха Полетта разговаривала сама с собой, обращалась к мертвым, молилась за живых.
Она беседовала с цветами, с кустами салата, с синичками и с собственной тенью.

***

Она сидела напротив него и улыбалась.

Это было ее секретное оружие, ее фирменный прием. Улыбнуться неудобному собеседнику, чтобы сменить тему разговора, - никто пока не придумал способа действеннее.

***

- Держите, мадемуазель Фок, вот ваше разрешение...
- Замечательно. Сколько я вам должна?
- Ничего... это Touclean.
- Ах Touclean! - повторила она, поднимаясь и сделав широкий жест рукой. - Итак, я снова могу драить сортиры, какое счастье!

***

Камилла уселась прямо на землю и улыбнулась ей. Не так, как врачу. Прозрачной, честной улыбкой. Со своей Мамаду она в игры не играла - та была ей не по зубам...

***

Камилла Фок была призраком - по ночам она работала, а днем копила камни. Двигалась медленно, говорила мало и умела замечательно ловко исчезать.
Камилла Фок была молодой женщиной, которую всегда видели только со спины, хрупкой и неуловимой.

***

Она не хотела кончить как мать. Отказывалась говорить о своих нервах. Стоит только начать, и бог весть куда это может завести. Далеко, слишком далеко, в пропасть, во мрак. Туда, куда она боялась заглядывать.

Врать - это сколько угодно, но только не оборачиваться.

***

Этот печальный клоун веселил окружающих, заикался в присутствии продавщиц и надрывал ей сердце.

***

Она послушалась. Она работала.
Сегодня она вычищала чужое дерьмо, и ее это вполне устраивало.

***

Камилла выключила автоответчик и поставила йогурт назад в холодильник. Села по-турецки на пол, дотянулась до мешочка с табаком и попыталась скрутить сигарету. Руки не слушались, пальцы дрожали, и ей потребовалось несколько попыток. Она до крови искусала губы, сконцентрировав все свое внимание на самокрутке. Это несправедливо. Ужасно несправедливо. Не стоит так расстраиваться из-за кусочка папиросной бумаги. Она провела почти нормальный день. Разговаривала, слушала, смеялась, даже пыталась включиться в общественную жизнь. Кокетничала с доктором, дала обещание Мамаду. Пустяк - и все-таки... Она давно не давала обещаний. Никогда. И никому. И вот несколько фраз из бездушной машины отбросили ее назад, приземлили, сломали и похоронили под грудой строительного мусора...

***

- Она жалуется на боль...
- Завтра станет легче. В капельницу добавили противовоспалительное, утром ей будет лучше...
- Спасибо.
- Это моя работа.
- Я о сардинах...

***

Ее мать с садистской настойчивостью, хотя скорее всего невольно, расковыривала одну за другой тысячи затянувшихся ранок.

***

- Ты весьма наивна, дочка, если полагаешь, будто мы приходим в этот мир, чтобы валять дурака и собирать цветочки...

***

Камилла улыбнулась и похлопала мать по руке. Иначе пришлось бы вцепиться ей в глотку и придушить.

***

- Ты слишком много пьешь.
- Что да, то да! Давай чокнемся! За то, что ты в кои-то веки не говоришь глупостей...
- Ты никогда меня не навещаешь...
- Да ну? А что я, по-твоему, здесь делаю?
- Последнее слово всегда должно оставаться за тобой, да? Ты копия отец...
Камилла напряглась.
- Ну да, конечно! Не любишь, когда я говорю о нем, верно? - торжествующе воскликнула Фок-старшая.
- Прошу тебя, мама... Не продолжай...
- Я говорю о чем хочу. Не будешь доедать?
- Нет.
Мать неодобрительно покачала головой.
- Посмотри на себя... Похожа на скелет... Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь на тебя польстился...
- Мама...
- Что «мама»? Конечно, я беспокоюсь о тебе, детей рожают не для того, чтобы смотреть, как они гибнут!
- А ты, мама, зачем меня родила?

Не успев договорить фразу до конца, Камилла поняла, что зашла слишком далеко и сейчас получит по полной программе - мать разыграет «сцену № 8». Этот номер не предполагал импровизаций, он был давно отрепетирован и исполнялся многократно: эмоциональный шантаж, крокодиловы слезы и угроза покончить с собой. Порядок произвольный.

***

Главное - сохранять спокойствие, стремительный уход всегда был апофеозом, занавесом «сцены № 8».
Обычно занавес опускался после десерта, но сегодня они были в китайском ресторане, а ее мать не очень любила здешние пирожки, личи и приторно-сладкую нугу...

Итак, главное - сохранять спокойствие.
Сделать это было нелегко, но Камилла давно научилась прятаться в спасательную капсулу. И потому она поступила как обычно: постаралась сосредоточиться и в уме проговорить самой себе несколько прописных истин. Несколько простейших, полных здравого смысла фраз. Эти наскоро сколоченные подпорки помогали Камилле общаться с матерью... Их натужные встречи и абсурдные, тягостные разговоры были бы лишены всякого смысла, не будь Камилла уверена, что матери они необходимы. Увы, Катрине Фок эти разговоры явно шли на пользу: терзая дочь, она оживала. И даже если порой она, изобразив оскорбленную невинность, покидала «сцену» до окончания «спектакля», ей все равно удавалось отвести душу. И, что называется «словить свой кайф». Она уходила с чувством выполненного долга, одержав над дочерью громкую победу и получив заряд отрицательных эмоций для следующей встречи.
Камилла поняла весь этот расклад далеко не сразу и не без посторонней помощи. Ей в этом помогли. Когда-то, когда она была еще слишком молода, чтобы осознать происходящее, нашлись люди, которые просветили ее насчет поведения матери. К несчастью, те времена давно прошли, а тех, кому была небезразлична судьба Камиллы, уже не было рядом...
И сегодня мать отыгрывалась на дочери.
Забавная штука жизнь.

***

На работу она заявилась совершенно пьяная.
Самия пришла в невероятное возбуждение:
- Эй, ты что, мужика завела?
- Да, - смущенно призналась Камилла.
- Правда, что ли?
- Да.
- Да ладно... Врешь ты все... Какой он? Симпатичный?
- Он суперский.
- Да ну, неправда... Сколько ему лет?
- Девяносто два.
- Кончай идиотничать. Сколько ему лет?
- Довольно, девушки... Потом обсудите!
Жози постучала по циферблату часов.

Камилла удалилась, глупо хихикая и спотыкаясь о шланг своего пылесоса.

***

Прошло больше трех недель. По воскресеньям Франк подрабатывал в ресторане на Елисейских полях, а по понедельникам сидел у постели бабушки.

Полетта, находившаяся теперь в санатории в нескольких километрах к северу от Парижа, с рассвета начинала ждать его приезда.
А он с трудом просыпался по будильнику. Как зомби спускался в кафе на углу, заливал в себя несколько чашек кофе, седлал мотоцикл и ехал досыпать рядом с ней в уродливом кресле из черной искусственной кожи.

Когда Полетте приносили поднос с едой, старая дама прикладывала указательный палец к губам и кивала на своего большого мальчика, который, свернувшись калачиком, спал рядом с ней. Она не отрывала от него взгляда и следила, чтобы куртка, не дай Бог, не задралась.
Она была счастлива. Он здесь. Совсем рядом. Принадлежит ей одной.

Боясь потревожить его сон, Полетта не решалась вызвать сестру, чтобы та подняла изголовье кровати, осторожно брала вилку и ела в полной тишине. Она припрятывала в тумбочку хлеб, сыр и фрукты, чтобы накормить внука, когда он проснется. Потом тихонько отодвигала поднос и, улыбаясь, складывала руки на животе.

***

Жизнь научила ее не доверять очевидному и не строить планов на будущее, но в одном Камилла была совершенно уверена: когда-нибудь очень-очень нескоро, когда она станет совсем старенькой, седой и морщинистой, а ее руки покроются коричневыми пятнами, у нее будет свой собственный дом. Настоящий дом с медным тазом для варки варенья, жестяной коробкой с песочным печеньем на верхней полке буфета, крепко сколоченным крестьянским столом и кретоновыми занавесками. Камилла улыбалась. Она знать не знала, как выглядит кретон, и вовсе не была уверена, что ей нужны именно такие шторы, но ей нравилось, как звучит это словосочетание - кретоновые занавески… У нее в доме будут комнаты для друзей и - кто знает! - может, и друзья тогда появятся? Она заведет кокетливый садик, куры будут нести яйца (она любит яйца всмятку), кошки станут охотиться на мышей-полевок, а собаки гонять кошек. Рабатка душистых трав, камин, продавленные кресла и повсюду книги. Белые скатерти, круглые узорчатые салфетки, купленные на распродаже, музыкальный центр, чтобы слушать любимые оперы отца, и печка, на которой она будет запекать к обеду мясо с морковью…
Она сможет запекать все что захочет…

Маленький домик - такие рисуют дети, с дверью и двумя окнами с обеих сторон. Старенький, скромный, тихий, увитый диким виноградом и плетистыми розами. По крыльцу будут ползать черно-красные букашки-красноклопы. Вечерами она станет сидеть на теплых каменных ступенях и ждать возвращения цапли…
В старой теплице она устроит мастерскую… Хотя… в этом она как раз не уверена… До сих пор руки плохо ее слушались, может, и не стоит больше на них рассчитывать…
Неужели она и там не найдет в конце концов покоя и умиротворения?
Но где же тогда? Где? - с тоской подумала вдруг Камилла.
Где?

***

Он очень серьезно отнесся к своей миссии и устроил ей обзорную лекцию. С ученым видом расхваливал, комментировал и сравнивал достоинства воздуходувных, масляных, инфракрасных обогревателей, керамических батарей и конвекторов. У нее закружилась голова.
- Так что же мне взять?
- Ну, тут только вы можете решить…
- В том-то и дело, что не могу…
- Возьмите масляную батарею, она в средней цене и очень надежна. Oleo фирмы Calor, например…
- Она на колесиках?
- Э-э-э… - Он начал изучать инструкцию… - Та-а-ак, сейчас посмотрим… Механический термостат, убирающийся шнур, регулируемая мощность, увлажнитель воздуха и… колесики! Да, мадемуазель!
- Блеск. Я смогу подтаскивать его к кровати…
- Э-э-э… Знаете… Есть еще один вариант… В постели вас может согреть любимый человек…
- Вы правы, но у него шнур не убирается…
- Что да, то да…
Он улыбался.

***

- Дело в том…
- В чем?
- Нет, ничего. Я приду.
- Сегодня вечером или завтра. В другие дни я работаю в ночную смену.
- Хорошо, - прошептал он, - я согласен, завтра… Вы… Вы будете дома?
Она покачала головой.
- Да-а, с вами не соскучишься! Ну конечно, я буду дома, раз я вас приглашаю!

***

Они немного помолчали. Камилла пыталась не смотреть на дырявые башмаки Филибера, а он делал вид, что не замечает пятен плесени на стенах.

***

- Камилла…
- Да?
- Будьте осторожны, хорошо?
- Я постараюсь. Но и вы, Филибер…
- Я… Я…
- Что?
- Я должен вам признаться… Знаете, я ведь работаю не совсем в музее… Скорее, рядом с музеем… В магазинчике, так сказать… Я… Я продаю открытки…
- А я, знаете ли, работаю не совсем в офисе… И тоже, скорее, рядом… Я уборщица…

Они обменялись понимающими улыбками и расстались совершенно сконфуженные.
Оба были смущены, но на душе у каждого полегчало.

Этот ужин à la russe очень удался.

***

Наплевав на строжайший запрет strictly forbidden, - Камилла складывала одежду на ригеле камина, валялась в постели до упору, одевалась под одеялом и согревала пуговицы на джинсах в ладонях, прежде чем натянуть их на себя.

***

«Ну что, - окликнула она свое отражение в зеркале, - ты этого хотела? Избавиться от проблем, пусть даже изуродовав и потеряв саму себя, лишь бы никогда и никому ничем не быть обязанной?
Нет, серьезно… Так обстоит дело?»
Она провела ладонью по своему колючему черепу, и ей захотелось плакать.

***

Камилла вышла одна, прислонилась к фонарю.
«…02-12-03… 00.34… -4°С…» Светящиеся цифры бежали по верху витрины «Оптики» на противоположной стороне улицы.

Тут-то она и поняла, что ей следовало ответить Матильде Кесслер, когда та с ноткой раздражения в голосе спросила, на что похожа ее нынешняя жизнь.

«…02-12-03… 00.34… -4°С…»

Вот.
Именно на это.

***

- Послушай-ка меня, малыш, для начала смени тон, не тебе меня учить. Я почти двенадцать лет ею занимаюсь, прихожу проведать по несколько раз в неделю, отвожу в город, забочусь. Двенадцать лет, понимаешь? До сегодняшнего дня ты не слишком стремился поучаствовать… Ты мне даже спасибо ни разу не сказал. Тебе и в голову не пришло меня поблагодарить, даже в тот раз, когда я нашла твою бабушку и отвезла ее в больницу, а потом навещала каждый день. Хоть бы раз позвонил, хоть бы один цветок прислал… Ладно, в конце концов, я делаю это не для тебя, а ради Полетты. Твоя бабушка - замечательная женщина… Она хороший человек, понимаешь? Я тебя не осуждаю, мой мальчик, ты молод, у тебя своя жизнь, ты далеко живешь, но знаешь, иногда мне бывает очень трудно. У меня ведь семья, свои заботы и проблемы со здоровьем, и вот я говорю открытым текстом: пора тебе взять ответственность на себя…

***

Я не живу, я все время жду беды…

***

- А вы, Ивонна? Не могли бы вы взять уход за ней на себя? Я буду вам платить… Сколько скажете…
- Спасибо, мальчик, но я слишком стара. Я просто не могу взвалить на себя такую ответственность, мне ведь нужно ухаживать за Жильбером… А потом, Полетта должна быть под наблюдением врача…
- Я думал, вы подруги.
- Так и есть.
- Она ваш друг, но вы не моргнув глазом толкаете ее в могилу…
- Немедленно возьми свои слова назад, Франк!
- Все вы одинаковы… Вы, моя мать, да и все остальные! Говорите, что любите, но как только доходит до дела, линяете…

***

Сначала он слабо вскрикнул, будто его ущипнули, и вдруг почувствовал, что разваливается на части. Задрожал весь с головы до ног, в груди что-то защемило и прорвалось громким рыданием. Он не хотел, не хотел, будь все трижды проклято, но справиться с собой не мог. Он плакал, как ребенок, как несчастный дурак, как человек, собравшийся закопать в землю единственное в этом гребаном мире существо, любившее его. И которое любил он сам.

***

Ему было больно, холодно и стыдно.

***

Ребенком он страдал бессонницей, а когда засыпал, ему снились кошмары, он кричал, звал бабушку, клялся, что, стоит ей закрыть дверь, как его ноги проваливаются в дыру и ему приходится цепляться за спинку кровати, чтобы удержаться и не упасть в эту дыру. Учителя рекомендовали Полетте показать мальчика психологу, соседи сочувственно качали головами и советовали отвести Франка к костоправу, чтобы тот поставил ему мозги на место. Муж Полетты, дед Франка, каждый раз пытался помешать ей бежать по первому зову в комнату внука. «Ты его балуешь! - так он говорил. - Именно ты его портишь! Пусть поноет - меньше будет писаться и в конце концов заснет, вот увидишь…»
Она всегда со всеми соглашалась, но делала по-своему. Наливала ему стакан подслащенного молока с капелькой апельсинового ликера, поддерживала голову, пока он пил, а потом садилась на стул рядом с его кроватью. Совсем рядом, у изголовья. Сидела, скрестив руки, вздыхала, а потом задремывала вместе с ним. Часто даже раньше него. Это было неважно: раз она тут, с ним, значит, все в порядке и он может вытянуть ноги…

***

Надо бережнее относиться к людям, которые к тебе расположены… В старости сам убедишься, что таких совсем мало…

***

В какое-то мгновение она подумала, что сейчас умрет. Кто об этом узнает? Кого это огорчит? Кто ее оплачет?

***

В три часа пятьдесят четыре минуты он начал искать в темноте свои носки.

***

- Возможно, я покажусь вам бестактным, но скажите, чем вы занимаетесь в этой жизни?
- Спасаюсь от всемирного потопа.
- Что-что?…
- Да нет, ничего. Сколько я вам должен, доктор?

***

- Весь двор - само собой разумеется, за исключением госпожи д'Этамп (я сейчас объясню почему) - находил ее восхитительно красивой. Копировали ее походку, манеру держаться, прически. Именно она установила каноны красоты, к которым сто лет подряд яростно пытались приблизиться все женщины. Считаем до трех!
Белые: кожа, зубы, руки.
Черные: глаза, ресницы, веки.
Красные: губы, щеки, ногти.
Длинные: тело, волосы, руки.
Короткие: зубы, уши, ступни.
Узкие: рот, талия, щиколотки.
Пышные: плечи, ляжки, бедра.
Маленькие: соски, нос, голова.
Красиво сказано, не правда ли?

***

- Филибер…
- Да?
- Спасибо.
- Ну что вы…

Он стоял перед ней - длиннорукий, в слишком коротких брюках и слишком узком пиджаке.
- Впервые за долгое время обо мне так заботятся…
- Перестаньте…
- Но это правда… Я имела в виду… заботятся, ничего не ожидая взамен… Потому что вы… Вы ведь ничего не ждете, я не ошиблась?
- Нет, да что вы… что вы сссе… себе вообразили?! - вознегодовал Филибер.
Но она уже закрыла глаза.
- Ничего я не вообразила. Просто констатирую факт: мне нечего вам предложить.

***

Она так исхудала, что могла бы заправить рубашку в джинсы не расстегивая их.

***

Спасибо, маленький Иисус.

***

Она теперь не знала, где ее истинное место, и к тому же действительно привязалась к Филиберу… Чего ради ей заниматься самобичеванием и бить себя в грудь, скрипя зубами? Ради независимости? Тоже мне, достояние… Она много лет молилась на это слово - и чего добилась? К чему пришла? Живет в полуразрушенной хибаре и проводит время в размышлениях о своей несчастной судьбе, не выпуская изо рта сигарету! Как трогательно… Она и сама до невозможности трогательная… Ей скоро двадцать семь, а она ничего не накопила про запас. Ни друзей, ни воспоминаний, похвастаться было нечем. Как это случилось? Почему она так и не сумела вцепиться мертвой хваткой и удержать при себе то, чем действительно могла бы дорожить? Ну почему?
Она пребывала в раздумьях. Чувствовала себя отдохнувшей. А когда этот высоченный уистити приходил почитать ей, когда он тихонько прикрывал дверь, возводя очи горе из-за того, что их сосед-бандит слушал свою «зулусскую» музыку, она улыбалась в ответ и на мгновение вырывалась из цепких объятий урагана…

***

- Сколько вам лет?
- Тридцать шесть.
- Но вы ведь могли стать преподавателем…
- Представляете себе меня в классе с тридцатью ребятишками?
- Да.
- Нет. Я покрываюсь холодным потом при одной только мысли о том, чтобы обратиться с речью к аудитории, пусть даже самой немногочисленной. Я… У меня… Думаю, у меня проблемы с общением…
- А как же школа? Когда вы были маленьким?
- Я пошел сразу в шестой класс. К тому же в пансион… Ужасный был год. Худший в моей жизни… Как будто меня швырнули в огромную ванну, а плавать я не умел…
- Ну и?…
- И ничего. Я по-прежнему не умею плавать.
- В прямом или переносном смысле этого слова?
- В обоих, мой генерал.
- Вас никогда не учили плавать?
- Нет, А для чего?
- Ну… Чтобы плавать…
- Знаете, с точки зрения общей культуры, мы скорее произошли от поколения пехотинцев и артиллеристов…
- Что вы там плетете? Я вовсе не предлагаю вам ввязываться в битву на океанской глади! Я говорю о том, чтобы отправиться на морское побережье!

***

- Как обстоят дела сегодня?
- А сегодня, моя дорогая, все очень просто: перед вами великолепный образчик homo degeneraris, то есть существо, совершенно непригодное к жизни в обществе, сдвинутое, нелепое и абсолютно анахроничное.

***

Полетта не ждала его раньше понедельника и так удивилась, что не успела надеть на лицо маску оскорбленной старой дамы. Она не лежала, вытянувшись на кровати со злым выражением лица, а сидела у окна и что-то шила.
- Ба…
Ах, черт, ей не удалось принять обиженное выражение лица и спрятать улыбку.
- Любуешься пейзажем?
Как же ей хотелось сказать ему правду! «Ты что, смеешься надо мной? При чем тут пейзаж? Нет. Я тебя караулю, малыш. Целыми днями только это и делаю… Даже когда точно знаю, что ты не приедешь. Я всегда тут сижу и жду тебя… Знаешь, я теперь узнаю твой мотоцикл издалека и дожидаюсь, пока ты снимешь шлем, чтобы "прыгнуть" в постель и сделать обиженное лицо…» Но она сдержалась, буркнув что-то неразборчивое.

Он опустился на пол у ее ног и прислонился спиной к батарее.
- Все в порядке?
- Ммм…
- Что делаешь?
- …
- Дуешься?
- …
Они пытались переупрямить друг друга еще с четверть часа, потом Франк почесал голову, закрыл глаза, вздохнул, подвинулся, чтобы видеть ее лицо, и произнес бесцветным голосом:

- Выслушай меня, Полетта Лестафье, выслушай очень внимательно.

Ты жила одна в доме, который обожала. Я тоже очень его любил. Утром ты вставала ни свет ни заря, готовила себе травяной чай, пила его, разглядывая цвет облаков на небе, чтобы определить, какая будет погода. Потом ты кормила подданных своего маленького королевства - своего кота, соседских кошек, малиновок, синичек и прочих божьих тварей. Потом ты брала секатор и прежде, чем заняться собой, приводила в порядок цветы. Потом ты одевалась и караулила почтальона или мясника. Этот жулик толстяк Мишель вечно отрезал тебе бифштексы весом по триста грамм каждый вместо ста, а ведь знал, мерзавец, что у тебя не осталось зубов… Ты, конечно, никогда ничего ему не говорила! Боялась, что он забудет посигналить тебе в следующий вторник… То, что оставалось, ты варила - чтобы супы получались повкуснее. В одиннадцать ты брала корзинку и шла в кафе папаши Гриво за газетой и двумя ливрами хлеба. Ты давно перестала его есть, но все-таки покупала… По привычке… И для птиц… Ты часто встречалась с кем-нибудь из давних приятельниц, и, если одна из них успевала прочесть похоронную колонку в газете раньше тебя, вы долго обсуждали дорогих усопших, горько вздыхая. А потом ты сообщала ей новости обо мне. Даже если таковых не имелось… Для местных я уже тогда сравнялся известностью с Бокюзом, скажешь, нет? Ты жила одна почти двадцать лет, но по-прежнему стелила скатерть, красиво накрывала стол, ставила бокалы на высокой ножке и цветы в вазочке. Если не ошибаюсь, весной это были анемоны, летом - астры, а зимой ты покупала букетик на рынке и все время обзывала его уродливым и слишком дорогим… После обеда ты отдыхала на диванчике, и твой толстый котяра приходил - так и быть! - посидеть несколько минут у тебя на коленях. Полежав, ты заканчивала работу, которую затеяла утром в саду или на огороде. Ох уж мне этот огород… Ты мало что выращивала, но все-таки он тебя подкармливал, и ты выходила из себя, когда Ивонна покупала морковь в супермаркете. Ты считала это настоящим позором…
А вот вечера были длинноваты, так? Ты надеялась, что я позвоню, но я не звонил, и тогда ты включала телевизор и садилась перед экраном, зная, что все эти глупости быстро тебя усыпят. Когда начиналась реклама, ты неожиданно просыпалась, обходила дом, кутаясь в шаль, и закрывала ставни. Этот скрип ставней в темноте - ты и сегодня его слышишь, я в этом уверен, потому что тоже его слышу. Я сейчас живу в таком утомительном городе, где вообще ничего не расслышишь, но мне достаточно прислушаться, и я различаю скрип деревянных ставней твоего дома и двери сарайчика во дворе…
Я действительно не звонил, но я о тебе думал, а когда приезжал навестить, мне и без святой Ивонны, которая всякий раз отводила меня в сторонку и, теребя за руку, докладывала обстановку, было ясно, что все плохо… Я не решался ничего тебе сказать, но видел, что и сад не такой ухоженный, и огород весь скособочился… Я видел, что ты стала меньше следить за собой, и цвет волос у тебя странноватый, и юбка надета наизнанку. Замечал, что плита заросла грязью, и что в жутких свитерах, которые ты продолжала мне вязать, полно пропусков и дыр, и что чулки ты натянула от разных пар, и что ты натыкаешься то и дело на углы и предметы… Да, да, не смотри на меня так, бабуля… Я всегда знал о тех огромных синяках, хоть ты и прятала их под жакетами…
Я мог бы начать доставать тебя намного раньше… Мог заставить ходить по врачам, скандалить, чтобы ты плюнула наконец на эту чертову лопату, тем более что ты и поднять-то ее толком не могла… Я мог попросить Ивонну приглядывать за тобой, шпионить и сообщать мне результаты твоих анализов… Мог, но говорил себе, что лучше оставить тебя в покое, и тогда в тот день, когда все окончательно разладится, ни у тебя, ни у меня не будет сожалений… По крайней мере, ты пожила в свое удовольствие. Была счастлива. И спокойна. До самого конца.

- Теперь этот день настал. Мы имеем что имеем, и ты должна подчиниться, старушка. Вместо того чтобы изводить меня и строить козью морду, лучше бы поблагодарила судьбу за везение - ты прожила больше восьмидесяти лет в таком красивом доме…
Она плакала.
- …и кроме того, ты ко мне несправедлива. Разве я виноват в том, что живу далеко и совершенно одинок? Моя ли вина, что ты осталась вдовой? Разве из-за меня ты не родила других детей, кроме моей потаскухи матери, детей, которые могли бы сегодня заботиться о тебе? И разве это моя вина, что у меня нет ни сестер, ни братьев, которые навещали бы тебя по очереди со мной?
Нет, это не моя вина. Мой единственный грех в том, что я выбрал такую никудышную профессию. Я должен вкалывать, как полный придурок, и ничего не могу с этим поделать, а хуже всего то, что, даже захоти я что-то изменить, все равно ничего другого делать не умею… Да ты хоть понимаешь, что я работаю всю неделю, кроме понедельника, а по понедельникам приезжаю сюда? И не изображай удивление… Я говорил тебе, что по воскресеньям у меня халтура - надо выплачивать за мотоцикл, так что в постели я по утрам не валяюсь… Начинаю каждый день в половине девятого, а вечером работаю до полуночи. Чтобы все это выдержать, приходится спать днем.
Суди сама, что такое моя жизнь: ничто, пустота. Я ничего не делаю. Ничего не вижу. Ничего не знаю и - самое ужасное - ничего не понимаю… Во всем этом бардаке было всего одно светлое пятно, одно-единственное: нора, которую я снял у этого странного типа - я тебе часто о нем рассказываю. Знаешь, он ведь настоящий аристократ… Так вот, даже тут все пошло прахом… Он привел девушку, она живет с нами и бесит меня так, что никакими приличными словами не выразишь… Она даже не его подружка! Я вообще не уверен, что этот парень сумеет однажды «произвести залп», ой, прости, «сделать решающий шаг»… Нет, это просто какая-то убогая, которую он взял к себе под крылышко, и теперь обстановочка в доме та еще, и мне придется искать другую берлогу… Ладно, плевать, я столько раз переезжал… Как-нибудь выкручусь… А вот с тобой у меня ничего не получается, понимаешь? Я в кои веки работаю с приличным шефом. Я тебе все время рассказываю, как он орет и все такое прочее, но он нормальный мужик. У нас с ним нормальные отношения, он вообще добрый… Рядом с ним я действительно расту как профессионал, понимаешь? И не могу подвести его, по крайней мере не могу уйти раньше конца июля. Я ведь рассказал ему про тебя… Объяснил, что собираюсь вернуться в Тур, чтобы быть поближе к тебе. Уверен, он мне поможет, но я сейчас на таком положении, что не хочу соглашаться абы на что. Я могу быть шефом в кафе или первым помощником в приличном ресторане. Но подавальщиком не пойду, ни за какие коврижки… Хватит, нахлебался… А ты должна потерпеть… И не смотри на меня такими глазами, иначе - скажу тебе честно - я перестану приезжать. Повторяю: у меня всего один свободный день в неделю, и если я каждый раз буду тут у тебя впадать в депрессуху, то просто сдохну… Скоро праздники, и работы у меня будет выше крыши, и ты, черт возьми, должна мне помочь…
И последнее… Одна милая тетка из персонала сказала мне, что ты не хочешь общаться с остальными - кстати, я тебя хорошо понимаю, весельчаками твоих компаньонов не назовешь! - но ты могла бы сделать вид… Вдруг тут есть еще одна Полетта - тоже сидит в своей комнате, прячется, боится и умирает от одиночества… Может, она тоже рассказала бы тебе о своем саде и замечательном внуке, но как же вам найти друг друга, если ты сидишь тут и капризничаешь, как маленькая?

Она ошеломленно смотрела на него.

- Вот и хорошо. Я выложил все, что хотел, и теперь не могу встать, так болит жо… задница. Ну и? Что ты там мастеришь?

- Это ты, Франк? Это правда ты? Я никогда в жизни не слышала от тебя такой длинной речи… Надеюсь, ты не заболел?
- Ничего я не заболел, просто устал. Осточертело все, понимаешь?

***

Она любила, когда другие принимали за нее решение…

***

- А ты, Карина? Что будешь делать на Новый год?
- Поправлюсь на два кило…

***

По мере того как приближался час отъезда, у него искажалось лицо, начался тик. Перед ней снова был несчастный тип из супермаркета. Жалкий неловкий дылда, который вынужден держать руки в карманах, чтобы не расцарапать лицо, поправляя очки.

***

Поцеловаться они были не способны, но на платформе Филибер взял ее за плечо и сказал:
- Ввы… вы позаботитесь о себе, ведь правда?
- Да.
- Вы… встретите праздники с семьей?
- Нет…
- Как? - Его лицо исказилось.
- У меня нет младшей сестры, чтобы вытерпеть всех остальных…
- А-а-а…

***

Она закончила свой поход по магазинам на площади Сен-Сюльпис, в книжном. Тоже впервые за долгое время… Она больше не осмеливалась посещать подобные места. Это трудно было объяснить, но ей было слишком больно… Нет, она не могла выразить словами, в чем тут дело… Подавленность, трусость - она не хотела снова рисковать… Книжный магазин, кино, выставки, витрины художественных галерей - все это заставляло вспомнить о собственной посредственности, о своем малодушии, о том, как однажды в минуту отчаяния она выкинула все это из своей жизни и больше старалась об этом не думать.
Посещение любого из этих мест, рожденных работой чувств других людей, неизбежно напомнило бы ей о бессмысленности ее собственной жизни…
Нет, она предпочитала ходить во «Franprix».

Кто мог это понять? Никто.
Эта борьба происходила в ней самой. Скрытая от чужих глаз. Мучительная. Она обрекла себя на ночные уборки, одиночество, мытье сортиров и все никак не могла выйти победительницей.

***

«Глория, - торжественно произнес Барри. - Вот твой сын Эдгар. Он давно ждет встречи с тобой».
Моя мать огляделась, но в мою сторону даже не посмотрела. «Мне бы пивка», - спросила она Барри тоненьким мелодичным голосом, и внутри у меня все сжалось.
Барри вздохнул и достал из холодильника очередную банку пива. «Это последняя уже, купим еще». Он поставил банку на стол перед моей матерью и легонько качнул ее стул за спинку. «Глория, это твой сын, - повторил он. - Твой сын здесь».
Качать спинку стула… Может, в этом что-то есть?

В самом конце книги внимание Камиллы привлек абзац, окончательно утвердивший ее в намерении купить книгу:
Честно говоря, никакой моей заслуги тут нет. Я просто выхожу из дома с блокнотом в кармане, и люди раскрываются передо мной. Я звоню в дверь, и они рассказывают мне свою жизнь, делятся своими маленькими победами, яростью и тайными сожалениями. Мой блокнот - обман, маскировка. Чаще всего я почти сразу прячу его в карман и терпеливо жду, пока они выложат все что хотели. Дальше - самое легкое. Я возвращаюсь домой, устраиваюсь перед своей Hermes Jubile и делаю то, что делаю уже двадцать лет; записываю самые интересные детали…

Разбитая в детстве голова, придурочная мать и маленький блокнотик на дне кармана…
Какое воображение…

***

Камилла поставила альбом на полку, думая, что люди делятся на две категории: тех, кто понимает рисунки Семпе, и тех, кто их не понимает. Какой бы наивно-бредовой ни казалась эта ее теория, она не раз оправдывалась не практике. У Камиллы имелся живой пример: одна ее знакомая всякий раз, листая «Пари Матч» и натыкаясь на подобный рисунок, смешила окружающих: «Не понимаю, что в этом смешного… Кто-нибудь должен объяснить мне, где следует смеяться…» Увы! Эта ее знакомая - ее мать. Да… Вот невезуха…

***

- Работаешь завтра?
- Не-а.
- Хорошо, сможешь отдохнуть…
- Не-а.
Содержательная беседа…

***

- Если я пью, то пью слишком много, если курю, обкуриваюсь, если влюбляюсь, теряю рассудок, а когда работаю - довожу себя до изнеможения… Ничего не умею делать нормально, спокойно…

***

- Эй! Зачем выключил музыку?
- Затем, что ошибся - поставить-то я хотел совсем другое…
- Да нет, оставь! Это мой любимый певец! А ты хотел поставитьSexual Healing? Если так, то вы предсказуемы… Ты хоть знаешь историю этого альбома?
- Которого?
- «Here my dear».
- Нет, я редко его слушаю…
- Хочешь расскажу?
- Погоди… Сейчас я устроюсь… Передай мне подушку…
Он раскурил свой косячок и прилег a la «древний римлянин», подперев голову рукой.
- Валяй, рассказывай…
- Ну так вот… Но учти, я не Филибер, так что опишу в общих чертах. Here my dear означает примерно следующее: вот моя дорогая…
- Дорогая - в смысле недешевая?
- Нет, в смысле драгоценная… - пояснила она. - Первой большой любовью Марвина была девушка по имени Анна Горди. Говорят, первая любовь - всегда последняя, не знаю, так это или нет, но Марвин точно не стал бы тем, кем он стал, если бы не встретил ее…

***

- Ну ладно… Черт, скоро четыре… Завтра опять будет тот еще видок…
Он встал.
- Будешь праздновать с семьей?
- С тем, что от нее осталось…
- А осталось-то много?
- Вот столечко… - он почти соединил большой и указательный пальцы…
- А у тебя?
- Вот столько… - она махнула рукой над своей макушкой.
- Ага… Значит, целый выводок… Ну пока… Спокойной ночи…
- Останешься спать здесь?
- Помешаю?
- Нет-нет, конечно нет, это я так, для справки…

Он обернулся.
- Будешь спать со мной?
- Что-о?
- Нет-нет, это я так, для справки…
Он просто пошутил.

***

Может, пойти в кино? Ас кем потом обсуждать фильм? Зачем человеку эмоции, если не с кем ими поделиться?

***

Нет такой печали, которую не могла бы утолить книга, говорил Монтень, а Монтень никогда не ошибался.

***

Она терпеть не могла этот квартал, где за деньги можно было получить самое худшее, что существует в этом мире: дурной вкус, власть и высокомерную спесь.

***

Он отработал смену, пребывая в задумчивости.
Единственная девушка во вселенной, способная носить шарф его бабули, оставаясь красавицей, никогда не будет принадлежать ему.
Идиотская жизнь…

***

Нет, ну надо же…
Снова она. Сидит у машины номер семь с мешком мокрого белья у ног. И читает.

Он устроился напротив, но она его не заметила. Это всегда его восхищало… То, как она и Филибер умеют сосредоточиться… Ему это напоминало пивную, где некий тип преспокойно наслаждается жизнью, пока вокруг рушится мир. Впрочем, ему многое напоминало пивную… Он явно переусердствовал в детстве с телевизором…

***

- Что это?
- Где?
- В чемоданчике?
- А, это… Мой ящик с ножами. Ножи для меня все равно что кисти для художника… Без них я ничто, - вздохнул он. - Теперь понимаешь, от чего зависит моя жизнь? От старого ящика, который к тому же плохо закрывается…

***

- Не могли бы вы напомнить ваше имя?
- Камилла.
- Просто Камилла?
- Да.
- Очень хорошо. До свидания, мадам Простокамилла.

***

- В пяти разных водах?
- Да.
- Он будет просто стерильным!
- Именно так…
Камилла потратила на салат чертову прорву времени. Каждый лист следовало перевернуть, отсортировать по размеру и чуть ли не под лупой разглядеть. Она никогда не видела такого разнообразия размеров, форм и цветов.
- А вот это что такое?
- Портулак.
- А это?
- Шпинат.
- А это?
- Сурепка.
- А это?
- Ледяная голова.
- Красивое название…
- Откуда ты такая взялась? - спросил ее сосед.
Она прекратила допрос.

***

Кое-кто работал молча, другие потихоньку матерились, а шеф изображал говорящие часы:
- Семнадцать часов двадцать восемь минут, господа… Восемнадцать часов три минуты, господа… Восемнадцать часов семнадцать минут, господа… - Он как будто решил довести их до безумия.

***

- Ты меня так и не поцеловала…
- Получай… - Она запечатлела на его лбу целомудренный поцелуй.
- И это все? Я думал, ты в 2004-м решила «сплясать с чертом».
- Ты всегда выполняешь свои обещания?
- Нет.
- Вот и я тоже.

***

- Люблю, когда ты со мной разговариваешь… Я как будто умнею на глазах…

***

Жить вместе людям мешает их глупость, а вовсе не различия…

гавальда

18 июля 2009 г.

Ад - это когда ты больше не можешь видеть тех, кого любишь... Все остальное не считается...

10 июня 2009 г.

Жить вместе людям мешает их глупость, а вовсе не различия…

Хорошая вещь - рука друга. Ни к чему не обязывает того, кто ее протягивает, и очень утешает того, кто ее пожимает...

31 мая 2009 г.

Он изобразил спираль. Домик улитки с маленькой черной точкой в самой глубине. Она не реагировала.
– Точка – это ты.
– Я… Я поняла…
Маленькая точка – это ты…
Да, парень, ты законченный мудак."

5 ноября 2009 г.

никто не для кого не бывает слишком хорош