Процесс. Замок

Kafka mon amour, или Донельзя занудная лекция о всякой ерунде

Подтверждая занудность «лекции», начну с отвлеченных вещей. Собственно, этой то ли рецензии, то ли игрового эссе – словом, лекции, - не было бы, если бы я, как и планировал, взялся перечитывать трилогию незавершенных романов великого прозаика Франца Кафки где-то в ноябре, чтобы мрачность погоды особым образом сплелась с тревожной атмосферой его произведений. Благо погода и сейчас не подвела (весна, блин, ты где?), но, тем не менее, практически вынудил меня взяться за чтение Франца безотлагательно 96rivers - вот этот вот типчик, буквально выведший меня своими пакостными рецензюльками! Так что, если вдруг вы не заснете во время этой «лекции» и – что совершенно невероятно! – она вам понравится, и вы решите выразить почтение, то сперва, пожалуй, адресуйте его этому катализатору в человеческом облике, а уж потом скромному занудному лектору мне. Итак, над аудиторией слова порхают, сталкиваются, падают вниз камнями.

В творчестве Франца Кафки бесполезно и, в общем-то, глупо искать какие-то грани (постоянно раня о них пальчик) по той простой причине, что никаких граней в его произведениях (в первую очередь, в романах) нет – есть слои. Каждый из незавершенных «лонгридов» - будь то обозреваемые «Процесс» и «Замок», или обозреваемая в перспективе «Америка» - это в определенном смысле слоенный торт. На первый взгляд – двухслойный, чуть ли не монохромный. Разобрав их на два слоя, можно заметить и остальные, так живо не бросающиеся в глаза слои. В этом-то и состоит мастерство Кафки - он заставляет читателя перечитывать свои произведения. Хотя бы раз. Развязки сюжетов у него подсказывают объяснение – что, зачем и почему, - но это замечается не сразу. Для этого произведение должно быть перечитано под иным углом, с другой позиции – словом, оценивая происходящее с точки зрения пресвященного чтеца, уже знакомого с первоначальной версией происходящего. Кроме этого у Кафки существует и возможность двойного толкования, а, следовательно, необходимость двойного прочтения. Не в том смысле, что во время или пускай после повторного прочтения всплывут какие-то новые, до этого незаметные делали – на важных неважных мелочах концентрироваться при чтении Кафки в общем-то является донельзя пустой затеей. Тут куда важнее восприятие общего движения, без концентрации на буквальном восприятии. Столь же нелепой будет и установка на поиск глубинного смысла – между строк у Кафки ничего не запрятано, хотя при желании, конечно, вы там (ровно, как и в «Букваре» или, например, «Библии») сможете отыскать ответы на все глобальные проблемы. Романы Кафки – это литература настроения, создаваемой атмосферы, одного символа, который не следует как-либо трактовать. Тут все есть именно так, как есть. В общем-то, прозаичное описание жизни в слегка гипертрофированных иррациональных условиях. Как и все экспрессионисты Кафка в своем искусстве попытался объяснить себе жизнь и ее смысл, а также попытался помочь другим разъяснить свою жизнь.

Но Кафку бояться не стоит, как и не стоит обвешиваться аналитической литературой и различными хрестоматиями с преддверии знакомства с его творчеством – его слоеный торт вполне можно кушать и так, разом. Простого читателя прежде всего увлекает необычности миров Франца и приключений в них весьма заурядных (а вроде и тоже необычных) героев, и характерная, слегка отстраненная, минималистская стилистика речи – та же ритмика текста позволяет в буквальном смысле проглатывать страницу за страницей, а едва видимая рябь движения сюжета захватывает почище любых закрученных сценариев, возбуждая в голове главный вопрос: «А что же будет дальше?» И вот он очевидный конфликт слоев – заурядности и необычайности в одной и той же плоскости. В «Процессе» герой Йозеф должен предстать перед судом, но он не знает, в чем его обвиняют. Но при этом его никто не держит в заключении, и герой романа занимается вполне обычными повседневными делами, рутиной с вкраплениями развлечений. Адвокаты говорят о сложности дела, в зале суда царит темнота – Йозеф, в общем-то, не просто не понимает, в чем его обвиняют, но и вполне логично сомневается в том, что его постигнет кара. В целом, жизнь его не особо-то меняется – все идет своим чередом. И в этом-то проявляется уникальная аутентичность творчества Кафки – слои абсурда и естественности изящно гармонируют друг с другом, иногда иллюзорно переплетаются (впрочем, это происходит уже из настроения и в голове читателя, а не на страницах повествования автора) в затейливые узоры. Естественность вообще странная шутка, зачастую ужасно сложная для понимания – и в этом тоже весь Кафка, где, чем необычней ситуации, происходящие с героями, тем естественнее воспринимается произведение в целом. Словом, прямая зависимость между иррациональностью человеческой жизни и естественности, с которой сам человек ее воспринимает. Это могло бы быть из разряда «бытие определяет сознание», если бы не еще одна частичка мозаики гениальности Кафки, но к ней мы вернемся немного позже.

Слайд номер «один», пожалуйста, и здесь, в этой картине Рольфа Неша мы видим всего Кафку, одновременно простого и сложного. С одной стороны отдающая примитивизмом стилистика, скромный набор оттенков, словно небрежная работа. С другой – аккуратное эмоциональной вскрытие объектов и субъектов через искривление, направление их в мир аматера с использованием последнего в качестве фильтра, отчищающего работу от всего наносного, вскрывающего истинную суть вещей переписыванием через простые символы и образы. Хотя, кто-то скажет, мол, мазня.

Естественность восприятия героями книг творящегося вокруг абсурда и попросту бреда ярко отражены в обоих романах из этой книги. В «Замке» Йозеф осужден, и знает об этом. Он пытается прекратить дело, но все свои неудавшиеся попытки он воспринимает безо всякого удивления, ровно как и совершает их совершенно естественным образом – герою сложившаяся с ним ситуация не кажется столь уж абсурдной и мягко говоря странной. Он не удивлен тем, что его собираются судить не пойми за что. А мы в свою очередь изумляемся полному отсутствию удивления у Йозефа. Не удивляется своей невозможности попасть в Замок и герой одноименного произведения – землемер (ли?) К. Между деревней и Замком нет сообщения, и на сотнях страниц К. будет упорно искать способ проникнуть туда, изыскивать различные способы, хитрить, терпеть поражение за поражением, но не отчаиваться, и с каждой новой главой беззлобно продолжать поиски своей дороги к вожделенному. Каждая глава - это очередная неудача, новое поражение индивида, но и начало новой попытки, только попытка эта исходит не из логики, а из слепого повторения некой последовательности действий (попытался попасть в Замок, не вышло, попытался попасть…), последовательности обреченной, рутинной, довольно трагичной. И последовательность эта опять же, не смотря на всю абсурдность, не вызывает у К. никакого удивления. Именно в этой двойственности, именно в таком противоречии и состоит секрет необычайности абсурдных произведений Кафки – тонкий баланс между крайностями: логикой и абсурдом, естественным и необычайным, человеком и окружающим его миром. И этот баланс крайне парадоксален по своей сути, но, черт подери, он донельзя естественен.

Пятиминутный перерыв между двумя частями лекции можно заполнить перекуром, болтовней по телефону или просто сбегать в буфет за дешевыми горячими булочками с маком. Можно пересказать и старый бородатый анекдот. Тот, где врач-психиатр в лечебнице для душевнобольных наблюдает пациента, что сидит с удочкой подле унитаза. Доктор подходит, интересуется: «Клюет?» «Ты что, идиот? Конечно, нет, это ведь унитаз», - отвечает пациент. Так же и в мирах Кафки вычищенный абсурд сходится с чистокровной логикой – его герои воспринимают как что-то естественное рыбалку в унитазах, прекрасно осознают, где они рыбу ловят, и прекрасно понимая то, что ничего они в унитазе не поймают. А это значит, что перерыв окончен, сигареты выкурены и булочки прожеваны, лекция продолжается.

Но, не смотря на некоторую схожесть настроений «Процесса» и «Замка», эти романы различны. И дело даже не в том, что на смену созерцанию окружающей действительности Йозефом приходит эмпирический поиск самое себя К., хотя не отметить это нельзя. Куда важнее, что в «Замке» расслоить два уже разделенных слоя в творчестве Франца куда проще, но и интереснее. Принимающий естественность своего абсурдного поведения герой К. в то же время выделяет и уже удивляется абсурдности поведения жителей Деревни, которые, в свою очередь, воспринимают как данное абсурдность своего поведения, но удивляется поведению К. Да и в более широкой перспективе «Замок» видится скорее неким смысловым и идейным продолжением «Процесса», дополняя и развивая его. Проще говоря, «Процесс» обозначает и раскрывает проблему, а «Замок» пытается ее решать, Йозеф ставит диагноз, а К. назначает лечение. Впрочем, лечение, не искореняющее болезнь, а позволяет организму адаптироваться к ней, войти в эдакое состояние симбиоза. Т.е. как у Терри Пратчетта – лучший способ борьбы с беззаконием, принятие законов, делающих беззаконность законной; это все явственность парадоксов Кафки. Его герои совершают попытки умиротворения в безумном мире, находят точки опоры, которые так или иначе позволяют даже в некоторой степени лелеять окружающий абсурд, стараются справиться с манящим таинством Замка – экзистенциализм попросту виден невооруженным взором. Конечно, во многом то же самое мы можем наблюдать (и чаще раньше), например, у Пруста, Майринка или, в большей степени, у Гамсуна, но именно у Кафки это стремление (ровно, как и тщетность) поиска точки опоры доведено до абсолюта в атмосфере (которую так и назвали кафкианской) смутной тревоги от пугающего размахом абсурда окружающего мира.

Кафкианскую атмосферу, ее суть наглядно демонстрируют слова Эдварда Мунка, которыми тот описал свою картину «Крик» (слайда не будет, гм, простите, забыл – пусть это будет вашим домашним заданием). А именно: «Я шел по дороге с двумя приятелями, вдруг солнце зашло и все небо стало кровавым, при этом я как будто почувствовал дыхание тоски. Я задержался, оперся на балюстраду моста смертельно усталый. Над черно-голубым фьордом и городом висели клубы кровавого пара. Мои приятели пошли дальше, а я остался с открытой раной в груди. Громкий, бесконечный крик пронзил окружающую природу». Неопознанное, неосмысленное, неизбежное тревожное состояние.

Так никто и не говорит, что творчество Кафки от первой и до последней буквы абсолютно уникально и аутентично – основные приемы известны с незапамятных времен античности, возрождены ренессансом и продолжают работать так же во время буйства красок и форм постмодернистского восприятия мира. Это - перенос проблемы в действие. Что «Процесс», что «Замок» (что «Америка») базируются на традиционном течении классической греческой трагедии, где первые роли играет само действо, а не тонкие нити сценария. В общем-то, мы априорно понимаем, что Йозеф не добьется правды, а К. никогда не попадет в Замок, но от этого чтение, - а, главное, восприятие – романов Кафки никак не страдают. Их пути предопределены, но властвуют над ними совершенно иные силы. Пути героев, что у Гомера, что у Кафки вершатся судьбой, но понимают судьбу авторы совершенно по-разному. Первый избирает предопределенность, второй – неизбежность. У первого герои самостоятельно выпутываются из любых скверных историй, второй делает ставку на неизбежность постоянной иррациональности жизни. У античных драматургов и литераторов суть драмы укладывается в простую (или даже сложную) логическую схему, по которой и шествует герой, пункт за пунктом, излом за изломом, у Кафки же на первый план выходит рутина повседневного существования, полностью лишенная логической последовательности. И именно эти декорации нормальной жизни на фоне всеобщего абсурда и пробуждают то, что мы называем кафкианством – саспенс от лишенной рационального зерна, какой-то последовательности действительности, данной как должное. Вот он, главный конфликт в произведениях Франца – разница между невозможностью и неизбежностью происходящего. Кафка выражает драму через повседневность, а логику через отсутствие оной. В романе «Замок» та самая повседневность, в которой ничто не доводится до конца, но постоянно начинается вновь, является цементирующей основой, но главным в произведении являются [экзистенциальные] метания героев в поисках умиротворения, достижения целей, ответов или просто счастья. И, в общем-то, заурядные персонажи все равно требуют разгадки своих характеров и стремлений. Собственно, это выражено в словах Ольги: «И поход этот, вероятно, никому не нужен, и день, вероятно, будет потерян, и все надежды, наверно, напрасны», - решающую роль в неизбежности играет эта самая вероятность тщетности. «К чему все это?», - спрашивает она, в то время как Замок продолжает манить, причем делает это отнюдь не в эмпирическом смысле – герои стараются попасть туда руководствуясь своими желаниями.

Так оно и бывает, и я решительно не могу понять людей, причем людей изрядно просвещенных, склонных к анализу, воспитавших в себе чувство прекрасного, которые при виде книг Кафки трижды крестятся и заплевывают идущего сзади и чуть слева. Людей, имеющих базис доводов (причем веских) в поддержку своего мнения – и хрена тут переспоришь. Не могу их понять и все тут. Не укладывается в ящик понимания этого мира, выползает за рамки – и есть ли эти самые рамки? Остается только пожимать плечами. И вот оно – лучшее подтверждение гения Кафки – уникальность иррационального бытия человека наяву. И даже не надо рассуждать о том, какими бы без Кафки были Сартр и Камю, и были бы де Бовуар и Роб-Грийе… Ну, и, в общем-то, Franz Kafka for president, и «на этом рукопись обрывается»

Одна из тех редких книг,из которых я абсолютно ничего не вынесла...
Вспоминаю о ней только иногда в очередях в госучреждениях, где бюрократия очень схожая, и тоже напоминает квест.

Писать о Кафке очень сложно. Понять его тексты тоже сложно. После первого прочтения книги в далеком 2006 году я чувствовал будто мне по голове несколько раз ударили кувалдой. Сознание было помутнено, голова дико раскалывалась. Тогда я зарекся прикасаться к ней, считая все внутри нее маразмом. Но потом мне довелось несколько раз бывать в учреждениях где надо было собирать бумаги или наоборот их сдавать. И тогда в жаркие дни, с зажатыми в трясущихся руках документами, от каждого из которых зависело мое благополучие, я понял что ОН ГЕНИЙ. Я начал мыслить в точности как герои его романов, бояться, путаться и не понимать что происходит? Почему я стою в очередях по 8-9 часов только ради того чтобы меня направили в другую очередь? И кто эти люди вокруг? Занимающие очередь еще с ночи?
Не могу сказать что это все о чем писал Кафка. Во многом мне еще предстоит разобраться (например я очень заинтересовался его биографией и его психическим здоровьем в частности) Но для меня уже сейчас абсолютно понятно, что уже тогда он видел все развитие 20 века наперед, вся эта бюрократическая машина, которую никто не в состоянии остановить и никто не в состоянии исправить.
Что касается содержания текстов в данной книге. Здесь собраны два сильнейших и самых известных романа, а также три-четыре рассказа. Этого вполне достаточно чтобы начать, а потом как пойдет. Здесь уже дело сугубо индивидуальное.

Тот факт, что роман не закончен вряд ли может как-то серьезно сказаться на общем впечатлении. На мой взгляд, у Кафки вообще сложно найти хоть одно произведение с внятным финалом.
Теперь о подробностях, точнее о моем видении "Замка".
К., человек лет тридцати, приезжает в Деревню, владение Замка. Причины его приезда не раскрываются рассказчиком и не могут быть точно выяснены из дальнейшего повествования. Приехал ли он целенаправленно, или был проездом и не намеревался надолго задерживаться (как он сам представляет ситуацию в одном из многочисленных диалогов), нам выяснить нет никакой возможности. В любом случае, ясно одно: он авантюрист до мозга костей. Его страстное, фанатичное желание пробраться в Замок не имеет, по всей видимости, под собой никаких прагматичных оснований (по крайней мере, таковые ни разу не упоминались), кроме жажды триумфа. Зато прагматичные основания в обилии имеются у местных жителей, которые начинают использовать К. в своих играх. Особенно это заметно к концу повествования, когда приоткрываются истинные мотивы таких крупных действующих лиц как Фрида и семья Варнавы.
Фриде, если верить горничной Пепи, необходимо было лишь освежить свою угасающую власть в буфете трактира, хотя это спорный момент, и я считаю, что истинные мотивы ее могли быть глубже. В любом случае, ее расчет был верным. Она точно знала, что Замок для К. на первом месте, и ее редкие попытки уговорить его уехать вместе подальше от Замка, заграницу, никогда не увенчались бы успехом. Тем временем, именно эта ее готовность пойти за ним на край света послужила ей опорой не только на протяжении всех четырех дней их отношений, но и в их прощальном диалоге, где она подразумевала, что она сделала все, что было в ее силах, чтобы не дать их любви погибнуть, таким образом возложив на К. всю ответственность за неудавшийся брак.
Мотивы семьи Варнавы видно невооруженным глазом. Ольга, сестра Варнавы, сама поведала К. о позоре ее семьи, и о безуспешных попытках вернуть былое положение в обществе. Очевидно, что она хотела бы с помощью К. добиться приказа о прощении ее семьи. К. был ее последней надеждой, и, с ее точки зрения, еще более безумной попыткой чем все предыдущие, но на грани отчаяния она уже готова была использовать любой шанс.
Итак, К. стремится пробраться в Замок, местные жители хотят на этом сыграть. Интересно здесь то, что сами жители Деревни не могут даже помыслить о самостоятельном нарушении обычаев и предписаний. И дело здесь не в законах, а в том, что само их представление о свободе подавлено царящей бюрократией. Их несвобода негласна, как и позор семьи Варнавы, но они не могут и усомниться в ее реальном существовании. И именно это добровольное подавление собственной свободы является одной из ключевых идей романа. Люди сами загоняют себя в рамки и стараются оправдать эти рамки.
В последнем, кстати, они преуспели. Об этом говорят многостраничные диалоги между К. и жителями, которые походят скорее на судебные прения, где каждая из сторон одни и те же факты пытается обернуть в свою пользу. Диалоги построены очень тонко, так что зачастую, даже несмотря на множество явных логических нарушений, бывает трудно не поддаться искушению поверить в правдивость слов. Мне кажется, в этом и состоит художественная прелесть романа и, непосредственно, талант Кафки, который, к слову, был по образованию доктором права.
Удивительно, но "Замок" неизбежно проводит в моем сознании параллели с "1984" Оруэлла, особенно с механизмом двоемыслия. Хотя близка "Замку" и концепция бюрократического тоталитаризма, но если тоталитаризм машины Старшего Брата отточен до мелочей, то бюрократия Замка кишит канцелярскими ошибками и человеческим фактором, отчего, стоит заметить, она выглядит не только ничуть не менее устаршающей, но еще и фатально непредсказуемой.
Кстати, еще одна интересная особенность бюрократического устройства Замка заключается в том, что на протяжении всего романа только однажды, да и то вскользь, упоминается о существовании карательных органов власти. О каких-либо мерах наказания за невыполнение предписаний замка также нигде не было сказано. В результате этого складывается впечатление, что ни полиции, ни армии в Замке и Деревне нет. И оттого страх народа перед Замком и его законами приобретает еще большую абсурдность.

до абсурдного світу Кафки так важко звикати, що виникає страх звикнути до нього повністю

бюрократия, что б её. страшно. что человек, проснувшись тараканом, волнуется не о себе, а о работе, которую он не сможет выполнить и наказании, котоое затем последует.