Игра в классики

Как же нас испортила массовая легкодоступная литература...
Как же легко и быстро она превратила нас в пассивного читателя...
Как же сложно переходить из этого статуса в статус читателя-сообщника, соучастника творческого процесса..
Нет-нет, я не обо всех - я о себе.
А ведь когда-то я с удовольствием и с пониманием читала Кафку, Камю, Сартра и других.
Теперь же - тяжело. Необходимо продираться сквозь аллюзии, параллели, реминисценции, непонятные слова, необычные образы.
Тяжело.
Но замечательно!!!

Эта книга, конечно, не для одноразового прочтения. Да и не выпустить ее из рук:) Уже несколько дней, как, прочитав последнюю страницу, я каждый день ее тискаю, листаю, читаю, перечитываю...:)

«Многие полагают, будто любовь состоит в том, чтобы выбрать женщину и жениться на ней. И выбирают, клянусь тебе, сам видел. Разве можно выбирать в любви, разве любовь – это не молния, которая поражает тебя вдруг, пригвождает к земле посреди двора. Вы скажете, что потому‑то‑и‑выбирают‑что‑любят, а я думаю, что борот‑нао‑. Беатриче не выбирают, Джульетту не выбирают. Не выбирают же ливень, который обрушивается на головы выходящих из концертного зала и вмиг промачивает их до нитки.»

"..Любовь моя, я тоскую по тебе, болит каждая клеточка,а когда дышу,болит горло,ведь я вдыхаю пустоту, и она заполняет мне грудь,потому что там уже нет тебя..."

"И так естественно было выйти на улицу, подняться по ступеням моста, войти в его узкий, выгнутый над водою пролет и подойти к Маге, а она улыбнется, ничуть не удивясь, потому что, как и я, убеждена, что нечаянная встреча - самое чаянное в жизни и что заранее договариваются о встрече лишь те, кто может писать друг другу письма только на линованной бумаге, а зубную пасту из тюбика выжимает аккуратно, с самого дна."

"Я думаю о забытых движениях, о многочисленных жестах и словах наших дедов, постепенно утрачиваемых, которые мы не наследуем, и они, один за другим, опадают с дерева времени. Сегодня вечером я нашел на столе свечу, играючи зажег ее и вышел в коридор. Движением воздуха ее чуть было не задуло, и я увидел, как моя левая рука сама поднялась и ладонь согнулась, живой ширмочкой прикрывая пламя от ветра. Огонек снова сторожко выпрямился, а я подумал, что этот жест когда-то был у всех нас (я так и подумал у нас, я правильно подумал или правильно почувствовал), он был нашим жестом тысячи лет, на протяжении всей Эпохи Огня, пока ему на смену не пришло электричество. Я представил себе и другие жесты: как женщины приподнимали край юбки или как мужчины хватались за эфес шпаги. Словно утраченные слова детства, которые старики в последний раз слышат, умирая. Теперь у меня в доме не слышно слов: “камфарный комод”, “треножник”. Это ушло, как уходит музыка того или иного времени, как ушли вальсы двадцатых годов или польки, приводившие в умиление наших бабушек и дедов.
Я думаю о вещах: о шкатулках, о предметах домашней утвари, что объявляются иногда в сараях, на кухнях, в потайных уголках и назначения которых уже никто не способен объяснить. Какое тщеславие полагать, будто мы понимаем, что делает время: оно хоронит своих мертвых и стережет ключи. И только в снах, только в поэзии и игре случается такое: зажжешь свечу, пройдешь с ней по коридору — и вдруг заглянешь в то, чем мы были раньше, до того как стали тем, чем, неизвестно еще, стали ли."

Кортасар великолепен.

Кортасар упоителен, прекрасен и невероятно молод. Я не знаю, в каком возрасте он написал «Игру в классики» и не верю, что его Оливейра, Мага, Тревелер, Талита и все остальные уже зрелые мужчины и женщины, хотя намеки проскакивают в тексте – они все ослепительно молоды, бездонны и прекрасны. Как латиноамериканская литература.

Его мир, эта бесконечная игра – какой терпкий, какой джазовый мир, сцепленный черными нитями, все во всем.
Его люди, невероятно живые, безумно обаятельные игроки в жизнь. Как они обращаются со словами, как плутают в именах литературы, как слушают музыку.

Жизнь как обстоятельство места, времени и действия; Рокамадур – что за имя для крохотного младенца, всегда Рокамадур, не ласкательно, только так, раскатисто, с агрессивными «р» и в четыре слога, нелепое имя. Этот ребенок пока не человек – поскольку не игрок, для всех он обстоятельство. Кроме матери, кроме Маги – в письме Маги Рокамадуру Оливейра увидел письмо себе самому – потому что его игра должна сводиться к нему самому и только.

И в подобными переливами смыслов можно бесконечно упиваться – игра в жизнь, игра в текст, игра в классики.

Из предложенных Кортасаром способов чтения его романа я, конечно, выбрала второй – как же не броситься в нору за Белым кроликом. И пожалела: нужно было читать дважды, сначала залпом, махом, жадно, а потом еще раз – медленно, разбирая все полутона, полунамеки, полуулыбки, что в «Необязательных главах», которые с первого раза порой распробовать не успеваешь, торопясь, захлебываясь.

С другой стороны – это выбор между смертью и безумием, и я, получается, выбрала безумие, выбрала путать черными нитями страницы, выбрала прыгать с клетки на клетку классиков, в конце концов, все мы безумцы, все мы, кто гладит мертвого голубя, все, кто требует смерти собаки, все, кто пишет письма младенцу, все, кто видит домогательства потому, что очень хочется, чтобы они были, все, кто выпрямляет гвозди, все, кто путает страницы своего романа.
Выбор подтверждаю.

PS И какой все-таки умник на обложке книги написал, что без Кортасара не было бы Коэльо? Уши за такие параллели оборвать, фу.

Мелом расчерчен асфальт на квадратики,

Манечка с Танечкой прыгают тут.

Где это видано, где это слыхано, —

В „классы“ играют, а в класс не идут?!»

На мой взгляд весь роман заключен именно в этих четырех строчках, и отнюдь не потому, что в них много смысла, философии и чего-то там еще. "Игра в классики" - это многоуровневый антироман, в который втиснуто множество жизней и характеров. И отнюдь не важно Манечка это или Оливейра прыгает по классикам, вес смысл романа в том, что "общий" элемент отсутствует. Не поймите неправильно, роман несет в себе глубокую философию, идеи, взгляды, но само построение, сама форма просто обязывает (лично меня) прийти к выводу, что многогранность романа настолько многогранна, что общий смысл "размазывается" от мозга к мозгу. Наверное, именно такие романы ставят крест на вопросе понимания человека человеком, ибо прочитав "классики" все твердят о разном, даже не сходясь на слове "замечательно". Роман со своей разбитой композицией как бы сам говорит "даже не пытайтесь меня понять, потому что сам автор вложил в меня непонимаемое". "Прыжки" от характера к характеру, от истории к истории, с Европы в Америку сдобренные ударной дозой словесной возни и откровенным заявлением писателя о том, что "я создам такое, что огого", запутывают еще больше.
Но спрашивается, зачем печалится? Роман "разминает" мозги, заставляет их работать, так что все нормально. Да, конечно, крыша страдает, но кто ее собственно бережет? Так что после 2х месяцев "перемалывания" Кортасара получилась вот такая до ужаса запутанная рецензия, которая отнюдь не так запутана как сам роман. Запутанность и "крышесрывание" ценим и любим, поэтому ничего кроме 10 из 10 поставить невозможно ( а на иное простите и рука не поднимется!), пусть после прочтения и не асфальт расчерчен на квадратики, а мозги.
Вердикт: 10 из 10 (Ромбические мозги и танец со скипидаром прелестно!)

P.S.: По той же причине, что "мозг размазан", не буду писать, а, собственно, о чем это? Споры на кортасаровские темы бесполезны и вредны.

Если бы меня попросили дать описание книги несколькими словами, я бы сказала так - Запутанный клубок человеческих чувств и мыслей.

Орасио Оливейра и Мага, Орасио и Травелер, Травелер и Талита, Талита и Орасио. Странное сочетание образов, судеб, надежд, иллюзий, мыслей. Жизни вплетенные в историю, история отраженная в жизнях… Европа и Южная Америка, Париж и Буэнос-Айрес, и океан между ними, через который еще не построили мост. Сена и Ла-Плата, улицы, мосты и окна. Странный Моррели, Клуб, цирк и психиатрическая больница. Во дворе больницы начерчены классики…
(весь текст - http://5pages.net/2007/03/19/kortasar-h-igra-v-klassiki/)

Первая часть ужасно претенциозная, давящая и безысходная, но все же интересная, опасная и увлекающая. Парижские декаденты-философы, джаз, Орасио, похожий на Лермонтовского демона с экзистенциалистскими апдейтами. Орасио вот называет Грегоровиуса "метафизическим жополизом", а я бы его самого в такой системе координат назвал "метафизическим треплом".

К Аргентинской части запал уже совсем пропадает и постепенно начинает казаться, что роман пишет прародитель мексиканских сериалов и главный кумир московских девочек Габриэль Гарсиа Маркес. К "Необязательным главам" уже никакого желания читать не остается, да и как-то совсем не чувствуется, что Кортасару еще есть что сказать.

первую попытку к прочтению этой книги я предприняла, когда мне было 14 лет, и я маялась од духоты и безделья в маленьком причерноморском городке, куда была вывезена на отдых. Я брала томик Кортасара с собой на пляж, и в перерывах между швырянием медуз в соседского мальчика, изо всех сил пыталась вникнуть в сюжет книги. Вернуться домой с курорта хотелось не только загоревшей, но и поумневшей страниц на шестьсот. На четвертом дне и 15-ой главе энтузиазма у меня поубавилось, и книгу я забросила на n-ное количество лет.
вторую попытку к прочтению я предприняла три недели назад, когда я была томима простудой и бездельем во время каникул в четырех стенах своей квартиры. Три дня фактически я сидела дома, но при этом я шаталась под проливным дождем по улицам Парижа вместе с Орасио, пела дурацкие песенки и гоняла котиков на пару с Магой, принимала активное участие в дискуссиях клуба ночью на маленькой кухне, мечтала вырваться из повседневной рутины так же, как и Травеллер, с ужасом наблюдала снизу за тем, как на большой высоте прогибается доска, перекинутая между окнами соседних домов, на которой пытается удержаться Талита... Орасио, Мага, члены "клуба", Травеллеры - все эти персонажи стали для меня чем-то большим, нежели абстрактными лирическими героями. Они были реальны, абсолютно реальны...
Так же книга явилась для меня чем-то вроде проверочной работы на знание литературы, истории, философии, музыки - в неописуемый восторг повергала каждая разгаданная аллюзия, каждая узнаваемая цитата.
В целом, "игра в классики" - одна из лучших книг, что мне когда либо доводилось прочесть.

Я буду честен. Я не дочитал.
А ведь как захватывает повествование в начале! Захватывает в свои цепкие многосуставчатые лапки предложений, оплетает липким коконом из тянущейся паутины слога, разливается по венам, артериям, капиллярам нервно-паралитическим ядом слов. И как можно устоять, когда видно, что при рождении капнул на губы автора Skaldenmet, мёд поэзии. И растёкся в душе янтарным теплом не умения даже - таланта! - складывать слова в конструкции, причудливые, завораживающие, похожие на детский калейдоскоп.
Но чем дальше читаешь, тем больше эта красота напоминает бессмысленную красоту ёлочных игрушек и крашенных стеклянных бус. Да ещё и разбитых на осколки, разобранных на бусины, выкинутых на помойку, втоптанных в грязь. И вдруг понимаешь, что нет уже той магии слов, которыми был пленён, того волшебства текста, что не давал лишний раз вздохнуть. И вся стилистическая изысканность оборачивается эстетическим эпатажем, облетает дешёвой позолотой и трескается застарелой краской. И стоишь рядом со сложившимся внутрь себя карточным домиком и ничего, ничегошеньки, не понимаешь.
Слишком многое оказалось мне неблизким (и я говорю "неблизким", чтобы не сказать много страшнее и хуже - "далёким до чуждости") в этой книге: и атмосфера, и грязные комнаты, и джазовая музыка, и гиперинтеллектуализм, и герои. Особенно герои. Тема лишних людей меня не трогает и в общем случае (разве что есть исключение в русской классике), но от этого частного её преломления мне было скучно и противно. Маргиналы. Растения. Ил. Мир никому ничего не должен. И люди никому ничего не должны. Особенно вам, господин Оливейра. А ещё мне жалко Магу, наивную, яркую, доверчивую Магу.
Я за словами не увидел ровным счётом ничего. Ни истории, ни героев, ни дождливого Парижа, ни ленивой Сены. Всё рассыпается на буквы и знаки препинания, стоит только дотронуться. Я за словами не увидел ровным счётом ничего.
Ничего настоящего.
Пустота.

P.S. Если продолжать быть честным, то надо оставлять эту книгу без оценки. Но LiveLib такого не позволяет. И поэтому - "нейтральная". Потому что поставить "не понравилась" у меня не хватит духу. Мне очень жаль, дон Хулио, но мы с вашей - безусловно, великолепной! - историей живём в разных мирах.

Кто-то оставил у меня на работе эту книгу. Ради интереса открыла... Давно уже я так долго не читала одно произведение (наверно, со времен увлечения романами Умберто Эко). А необычная композиция позволила прочувствовать всю прелесть чтения бумажной книги: прочитав 73-ю главу, приходилось перелистывать страницы к 1-ой и т.д.
Первая - "парижская" - часть была истинным наслаждением. Случайные встречи, улочки и мосты Парижа, знаки и отражения, коты и бомжи, туман и дождь, разговоры о литературе, философии и живописи в Клубе Змеи, зеленые свечи и сигаретный дым, водка, мате и кофе, старые пластинки с джазом и классикой, Мага ("хорошая девушка, но с сумасшедшинкой", которая попадала в невероятные ситуации) и Оливейра (ищущий сам не зная что), темные комнаты, где пахнет плесенью, метафизические реки и занятия любовью...
Вторая часть ("аргентинская") шла с большим трудом. Мозг был готов взорваться. Построить мост между окнами, чтобы передать гвозди и мате. Продать цирк и купить психиатрическую больницу. И это еще цветочки. В голове у меня: "Кто-то из нас двоих точно сошел с ума...".
В третьей части ("необязательные главы") - много-много всего.
Эксперименты с языком. Рассуждения о читателе-самке. Сон про французскую булку, которая плачет. Паравидение.
Острое ощущение недостаточности:"печаль оттого, что за такую короткую жизнь не вместить всех библиотек на свете".
Тоска по утраченному раю: "wishful thinking - это еще одно свойство двуногого беспёрого"...
Это книга - слишком с лишком. Понимаю, что прошлась только по верхушкам. Беру тайм-аут на некоторое время. После Кортасара ничего не могу читать.

Кортасар предлагает читать свой роман двумя способами.

Первая книга читается обычным образом и заканчивается 56 главой, под последней строкою которой -- три звездочки, равнозначные слову Конец. А посему читатель безо всяких угрызений совести может оставить без внимания все, что следует дальше.
Вторую книгу нужно читать, начиная с 73 главы, в особом порядке…

Я приняла игру Кортасара и читала по предложенной схеме. Открыв 73 главу и прочитав ее, выдохнула «ну ничего себе, интересно, такой текст будет всю книгу?» И вот следующая глава, «мир в котором ты двигалась точно шахматный конь, который бы вздумал ходить как ладья, пошедшая вдруг слоном». Мозг напрягается, лихорадочно вспоминает движения шахматных фигур, пытаясь представить себе «это», и взрывается, осознав свое бессилие перед ребусом. Как красиво, глубоко, завораживающе, но, к сожалению, совершенно непонятно. Примерно такие же чувства я испытывала перед картинами Пикассо, когда вроде бы и нравится, но что именно привлекло, объяснить крайне сложно, и безумно радуешься, когда вот, как будто уловила какой-то намек, а может быть, просто показалось…

Упоминаются какие-то люди, но кто они, Берт Трепа, Рональд, Морелли, Тревелер, Перико, Этьен, Грегоровиус, и что такое Клуб Змеи? Плюс эти прыжки туда-сюда сбивают с толку… А потом, то ли я привыкла, то ли втянулась, но во всем этом начал проявляться какой-то рисунок, многое встало на свои места, может быть я научилась играть в классики?

В классики играют так: носком ботинка подбивают камешек. Что для этого надо: ровную поверхность, камешек, ботинок и еще – красиво начерченные классики, начерченные мелками, лучше разноцветными. В верхней клеточке – Небо, в нижней – Земля, и очень трудно с камешком добраться до Неба, обычно где-нибудь да просчитаешься – и камешек выскочит за клетку. Постепенно, однако, необходимые навыки приобретаются, научаешься прыгать по всяким клеткам…

И вот глава 79, это, пожалуй, Кортасар пишет о своем романе.

Попытаться создать такой текст, который не захватывал бы читателя, но который бы непременно делал его собеседником, нашептывая ему под прикрытием условного развивающегося повествования иные эзотерические пути. Демотическое письмо, рассчитанное на читателя-самку, потребителя (который, впрочем, не продвинется дальше начальных страниц, совершенно запутается, будет шокирован и станет клясть себя за напрасно выброшенные деньги), с некоторыми свойствами иератического письма.

Точнее сказать, это как бы фасад с дверями и окнами, за которыми творится тайна, каковую читатель-сообщник должен отыскать (в этом-то и состоит сообщничество), но может и не отыскать (в таком случае – посочувствуем ему). То, чего автор романа достиг для себя, повторится (многократно, и в этом – чудо) в читателе-сообщнике. Что же касается читателя-самки, то он остановится перед фасадом, а фасады, как известно, бывают замечательно красивыми...

Наверное, во мне еще много от читателя-самки, какие-то главы так и остались для меня только красивым фасадом, и мне придется еще неоднократно вернуться к роману в попытке разгадать его многочисленные загадки…

В Париже во всем он видел Буэнос-Айрес, и наоборот...

А, в сущности, главное в романе это любовь и одиночество. Только в Париже, этом самом романтичном городе, это тоскливое одиночество под постоянным дождем, а в Буэнос-Айресе, это удушающее одиночество под палящим солнцем.

9 из 10.