«Девственницы-самоубийцы». Джеффри Евгенидес

You've never been a thirteen-year-old girl.
В книге очень хорошо передана атмосфера, четко прописаны образы главных героинь, детали интерьера и т.д. Временами хотелось задержать дыхание, чтобы случайно не почувствовать то, чем веет со страниц этой книги, безысходность, бесцельность жизни, безмолвное угасание юности. В конце есть некоторые рассуждения о том почему сестры Лисбон покончили с собой (эгоизм, генетическая предрасположенность, желание доказать что-то, неумение приспособиться к жизни вокруг), а ведь они просто не хотели жить. Родители вместо того, чтобы вернуть им интерес к жизни просто закрыли их в четырех стенах, тем самым усугубив ситуацию.
Постановка Софии Копполы - блеск.

У большинства это откровенное, может быть, даже скандальное название (мало того, что девственницы, еще и самоубийцы!) ассоциируется с персоной Софии Копполы, снявшей довольно успешный фильм. Имя же Джеффри Евгенидеса вызовет только недоуменный вопрос в глазах. Однако, это именно он автор неординарного романа, именно он – один из тех, кто представляет сейчас современную американскую литературу.

Сегодняшняя западная литература вообще кажется очень кинематографичной, только выйдет какой-нибудь удачный роман, смотришь, он уже экранизирован. Поэтому даже мне, не ознакомившейся с творением Копполы, роман Евгенидеса навеял какие-то исключительно кинематографические ассоциации.

«Девственницы-самоубийцы» - роман-ретро, его действие происходит в 70-х годах 20-го века, и, читая, ты чувствуешь вкус того времени, кажется, даже слышишь музыку тех лет, видишь людей, одетых по тогдашней моде (отголоски разбросанных по памяти кинокадров оживают, складываются в мозаику). А еще – это атмосфера одноэтажной Америки, тоже знакомая скорее по фильмам («Красота по-американски», «В спальне» и др.). Одноэтажная Америка – настоящая, это там все происходит, там, где сползает глянец и лоск больших городов, где человеческая душа обнажается и показывается такой, как есть.

И вот оно – откровение. Большая, с виду благополучная семья Лисбонов – отец-учитель, мать-домохозяйка (оба интеллигентные, верующие люди), пять дочерей. Пять дочерей, которые вдруг решают распрощаться с жизнью. Почему? Как они пришли к этой идее? Как решились на такое?

Ответы будут искать мальчики-подростки, одноклассники сестер. Тогда, в семидесятых, они станут следить за девочками, пытаться взывать к себе их интерес и симпатию, будут собирать разные документы и свидетельства трагедии. А, повзрослев, возьмут все экспонаты своего музея памяти, расспросят знакомых, учителей, соседей, врачей и расскажут, как это было.

Действие романа происходит в тихом пригороде, здесь вроде бы все знают друг друга, все близки, дружелюбны, улыбчивы. Однако вскоре замечаешь формальность этих отношений, люди, даже живущие рядом друг с другом, отчуждены. Отчуждены соседи, учителя и ученики, священник и паства, родители и дети. Между ними нет откровенности и искренности, каждый закрыт в собственной оболочке. И даже помощь скорее формальна, чем искренна, это обязанность, а не порыв души.

Строгая миссис Лисбон хочет воспитать дочерей в надлежащем духе, никакого флирта, а уж тем более распущенности. Так девочки окажутся заперты в доме и замкнуты на самих себе. Отсутствие социализации, так неоходимой в этом возрасте, их попросту задушит. Никто не захочет признавать право каждой быть личностью, иметь свои взгляды и желания. Вместо любви, понимания, дружбы, общения - тотальная несвобода и одиночество. Сестры просигнализируют миру о своей беде, и их даже услышат, но разочарование будет слишком сильным, чтобы поверить, что помощь придет, что можно все изменить.

История самоубийства описана без пафоса, излишней драматизации, но описана человеком чутким, неравнодушным, сочувствующим. Тайна самоубийства, которой мальчики коснулись в подростковом возрасте, так и останется на всю жизнь главной тайной, притягательной точкой, к которой всегда возвращается память.

Роман Евгенидеса соединяет частное и целое. С одной стороны – это конкретная история самоубийства, с другой – попытка объяснить вообще причины подростковых самоубийств (психологические, социальные, богословские), на которые взрослые часто не обращают внимания.

Одним из ярких и говорящих образов романа стал Дом Лисбонов. От странице к странице он становится все мрачнее, дряхлее, запущеннее, словно умирает живое существо. Умирает Семья. А еще будут спилены неизлечимо пораженные вязы, и внезапно взгляду откроется голый, опустевший пригород, словно откроется правда о тех, кто жил в нем…

«Вам не понять. Вы никогда не были девочкой тринадцати лет…»

Книгу мне подарили на день рождения. Тогда у меня был довольно сложный период в жизни - и книга меня добила. Атмосфера очень хорошо передана - безысходность, однообразие, замкнутое пространство. Усугублялось все тем, что я сама как раз сидела взаперти, не ела, не умывалась, не причесывалась, не вылезала из кровати и уж тем более - не выходила на улицу.
Повторять данный эксперимент не советую, а вот прочитать книгу - да.
И фильм, фильм тоже посмотрите.

You see doctor, you've never been a thirteen-year-old girl.

      Постоянная ссылка

Плотность воздуха

Это хорошая книга не потому, что в ней пять волшебных созданий отказываются принимать мир, и даже не потому, что София Коппола и группа Air навсегда впечатали эту историю в нашу культурную память.

Это хорошая книга, потому что воздух её повествования настолько плотен, что в некотором смысле она реальнее жизни. В этом воздухе столько крохотных, но неподдельных событий (мошкара июля, барбекю у Пола Болдино, выхлопы постаревшего автомобиля Чейза Бьюэлла, запекающийся на жаре винил, пот молодой теннисистки на соседней стрит, колокола, бьющие к церковной службе, консервированная фасоль, стрёкот драндулета молочника, сладкие духи сестёр Лисбон), что нашей действительности трудно тягаться с точными и ненормально живыми воспоминаниями постаревших мальчиков, поведавших историю любви всей своей жизни. Сколько их, нам так и не удалось сосчитать. Их "мы" придаёт повествованию что-то дивное, что до этих пор не приходилось видеть.

Эти мальчики по-своему атеисты. Или язычники. Жизнь для них соткана из предметов, кои остаются, когда человек умирает. Сколько бы они ни говорили, что сёстры Лисбон пребывают в небесном благоденствии, их манеры говорят другое: мы брошены нашими возлюбленными. Их нет, есть только прозрачные дриады нашей памяти, возникающие, как из лампы Алладина, из наших экспонатов - губной помады Мэри, бюстгальтера Люкс, школьных театрадей Терезы, браслетов Бонни, дневника Сессилии.

Все свидетели трагедии Лисбон - от психотерапевта Хорникера до старика-полуночника Такера - все воспринимаются как реальные люди, а значит, как несущие ответственность. Все хотели спасти девочек, и никто этого не сделал. Наши юные "мы" попытались, но поздно и вяло. Как и другие, они больше глазели на сестёр, чем воспринимали их как людей. Эта завороженность всего вокруг и дала трагедии развиться в полную силу. На мой взгляд, их смерти - это не только вызов, не только отказ растерять свою чистоту в грязных переулках грядущих 80-х и 90-х. Остальные четыре пули в six-shooter-е их решения убить себя - ад семейного заточения, тюрьма строгого режима, где мамочка-коммендант - абсолютно невменяема. Все видели это, но не могли перестать глазеть и начать что-то делать. И так и не признали своей вины.

Эта история, которую после прочтения я не могу воспринять иначе как реальную (ведь она дышит настоящим, а не литературным воздухом), привела меня к мысли, возможно не заложенной автором, но тем не менее вполне ясной, даже неизбежной: обожание не имеет ничего общего с любовью.

Родители и дети, мальчики и девочки, человек может быть сколь угодно близким, но остается бесконечно далеким, непостижимые бездны пролегают между нами. Суицид как ответ на мировой кризис, суицид как посттравматический синдром, суицид как последствие стресса и давления в семье, суицид как естественный итог нехватки медиаторов и низкого уровня серотонина в крови, суицид как, как, как. Нет ответа, есть бесконечно нежная, печальная – ну да – ускользающая красота. Лолиты на излете лета, легкое дыхание, бабочки-однодневки. Деревья, зараженные и угрожающие другим, зараза из Европы; покорность и выход в суициде. Жестокость и красота, обыденность устремлений и помыслов, ничего особенного. Как все. Непонятно, как.

«Попытки найти истинную причину мучившей девушек боли смахивают на регулярные самообследования, заняться которыми нас настойчиво уговаривают врачи (да, мы уже достигли этого возраста). От нас требуется время от времени с клинической беспристрастностью исследовать самую потаенную пазуху нашего тела и, ощупывая ее, замереть перед реальностью собственной анатомии: два голубиных яйца, притулившихся в хрупком гнездышке, с тянущимися к ним и от них хрящеватыми трубками. В этом едва обозначенном на карте месте, среди естественных сгустков и комочков, нам необходимо обнаружить бесцеремонных захватчиков, посягающих на наше здоровье. Мы и представить себе не могли, сколько там шишек и бугорков, пока не пустились на их поиски. И вот лежим на спинах, выясняя, что там внутри; содрогаясь от отвращения, мы отдергиваем руку, чтобы, отдышавшись, пощупать снова, - а семена смерти таятся до времени в запутанных недрах тел, дарованных нам Создателем».

М-Ж, попытки понять.

«Порой, после чтения вслух большого отрывка из дневника, мы боролись с искушением заключить друг друга в объятия или завопить о том, как нам повезло и какие мы замечательные. Мы испытали несвободу девчоночьего бытия, делавшую поток их мыслей направленным и отвлеченным одновременно, чтобы в итоге наделить, к примеру, абсолютным знанием об удачных цветовых сочетаниях».

«На самом деле они были замаскированными, переодетыми женщинами, нашедшими точные определения словам «любовь» и даже «смерть»; на нашу долю выпадало создавать беспорядок и шум, которые, кажется, их завораживали».

«Со страниц практически исчезает местоимение в первом лице единственного числа, и этот процесс можно сравнить с движением камеры, в конце фильма отъезжающей от персонажей, чтобы поочередно показать дом, улицу, город, страну и наконец планету, которая не просто затмевает собой образы действующих лиц фильма, но и окончательно уничтожает, изглаживая их существование из памяти».

Достоверное описание той самой любви-одержимости, какая, кажется, бывает только у подростков. Когда обмираешь от того, что видишь мелькнувший вдали свитер предмета обожания – каждый его наряд отпечатан на сетчатке и мгновенно запускает реакцию. Любовь-сотворение кумира, любовь, и не помышляющая прикоснуться к объекту, любовь-возвеличивание. Купить в супермаркете то же жасминовое мыло, какое, говорят, лежит у них дома – чтобы самим вдохнуть этот запах. Впечатлительность на максимуме, все совершается впервые, изобретение любви происходит именно сейчас и именно вами – и потому это первое часто объявляется «лучшим», принимается за образец.
И все вот это томление, все вот это «все попсовые песенки мира написаны про тебя» (их телефонный разговор на пластинках). И это присваивание объекта, не смейте думать о них, не смейте судить их, не смейте верить телевизионным версиям, там все переврали, оставьте их нам, они наши.

Родители, которые так и не поняли – как и все остальные. «Дети – лишь незнакомцы, временно разделяющие жилье с родителями».

«Люкс была самым обнаженным человеком из всех, кого он видел одетыми. Даже в тесной школьной обуви она вышагивала так, словно была босая, а купленный матерью мешковатый наряд только подчеркивал ее очарование: словно Люкс разделась и затем нацепила первое, что попало под руку».

И социум, эта долбаная политкорректность. Как себя вести? улыбаться, разговаривать, устроить день скорби, но не настаивать же, чтобы они принимали в нем участие? Чувства, превращенные в смущенный официальный танец. «Почему американцы всегда притворяются счастливыми». Греческий pathos, трагедия, жизнь по иным законам – разыгравшаяся вдруг в залитом солнцем добропорядочном пригороде.

И мать, мать отрицающая жизнь, жизненную силу девочек, заковывающая ее, стремящаяся подчинить (обгрызенные ногти на кладбище – они еще вырастут, дорогая, они продолжают расти, а она ведь больше не сможет их грызть), но и абсоюлютно такая же, шестая из них, одинаковая.
«- Она потомок печальной расы, - объяснял Джо, - Тут дело не только в Сесилии. Печаль возникла задолго до того. Задолго до Америки».

И отдельный, несчастный, почти оскопленный муж-отец среди этого влажного инь-царства. Трусики, исписанные именем любимого. Парусиновые туфли, отбеливаемые на заднем дворе. Единый девчоночий организм о пяти головах, синхронизировавшийся даже циклами месячных.

«Сияние ее глаз обжигало, выдавая такую уверенность в своих действиях, какой могло обладать только существо, не имевшее ни малейших сомнений либо в величии творения, либо в полной его бессмыслице».

Заметки доктора: суицидальное поведение подростков, потерявших близкого, как попытка освоить, при-своить этот факт, одомашнить. Избавиться от страха, шагнув в него.

Экранизация была просто блестящей – но книжка лучше.

Плюс не могу не отметить, что в этой книжке впервые мне встретилась отсылка к любимой моей Мэри Рено, точнее, прямое называние ее по имени (герой «прочел немало ее книжек»). Ура, она существует, зачеркнуто, ура, ее знаю не только я!

магический сюрреализм в очаровательных условиях Америки середины 20 века. как ни хотелось обойтись без сравнений, опять ниасиливаю.
фокус в том, чтобы не поддаться этому наваждению: ну что этом такого, если человека время от времени рвет живым крольчонком? ну что в этом такого, если женщина, мать, ни с того ни с сего делает из своего дома тюрьму строгого режима? фокус в том, чтобы хотя бы по окончании чтения не воспринимать заранее известную судьбу девочек, как предопределенную. не приравняться к жителям городка, спокойно, хоть и с брезгливостью, созерцающих не умирающий - нет! - а уже начинающий жить загробной жизнью Дом лисбонов дом Лисбонов.
фокус в том, чтобы не до конца зачароваться этим мороком русалочьей чистоты, невинности, необыкновенности девочек. фокус в том, чтобы из этого очарования вырваться как из-под поверхности уносящей, убаюкивающей ледяной реки - с проплывающими мимо водорослями, удивленными рыбами, пластмассовыми браслетиками и обертками от шоколадок и аспирина - как бы все это ни завораживало, разорвать поверхностное натяжение одним резкими рывком, с неловко облепившими лицо и глаза волосами, с неуклюжими взмахами рук, одним судорожным вздохом-хрипом раз и навсегда сказать уже себе: ни один человек не должен быть произведением искусства, бессмертной наформалиненой мумией, идеальной анатомической картиной - всем тем, что жалко пустить в плавание по заросшей вонючими вспененными водорослями и пленкой дохлой мошкары почти стоячей воде жизни.
"девственницы.." - это доказательство от противного. хотя соблазн не заметить этого слишком уж велик.

О, еще одна книга из того, другого стеклянного мира, где все так да не так. Вроде и светлая, не смотря на более чем печальную тему, но не до глубины серьезная, просто как отпечатки эмоций на фотопленке. Вся эта книга она вроде как экскурсия, как поларойдный снимок, на который я смотрю сквозь залитое солнцем старое окно.
Эмоций никаких, впечатление размытое, чувств не осталось. Просто хорошо. Девочки выписанны угольками, набросками и гуашью и я не хочу думать о них больше чем есть, чтобы не испортить впечатление.
Из резкого: только одно впечатление о матери-садистке, которую я бы казнила медленно, не взирая на протесты о ее недо-любви к дочерям.

тревожащая, затягивающая книга.

до сих пор не могу отделаться от иллюзии, что ощущаю затхлый запах дома Лисбонов

и действительно - другую экранизацию, кроме копполовской, представить просто невозможно