Другие берега

Narcissus Poeticus

Вот всё же классно, а. Цитировать бы тебя, цитировать, до хрипа, срывая голос, переписывать маркером на салфетках, водить пальцем по стеклу, читать перед сном, молясь о том чудесном мире, который ты чувствовал, который ты познал текстом. Который ты переплавил ради меня в слова. И, задыхаясь:

Зеркало насыщено июльским днем. Лиственная тень играет по белой с голубыми мельницами печке. Влетевший шмель, как шар на резинке, ударяется во все лепные углы потолка и удачно отскакивает обратно в окно. Всё так, как должно быть, ничто никогда не изменится, никто никогда не умрет.

И ты влечешь гелиевый шарик моего сердца из своего беззаботного детства в сказочное отрочество, оттуда - в легкомысленную юность, и - дальше, дальше - в жизнь, написанную так, как жил, прожитую так, как писал.
О, как изящен ты, Владимир, как тонок, как поэтичен! Как ты безупречен - ни точки, ни троеточия всуе. Как ловко эпитеты, метафоры, аллюзии и чёрт-знает-что-ещё-за-алхимические-штучки заменили тебе глаза, уши и кончики пальцев.

Ведь ты же прекрасен, Владимир! Да знаю я, знаю, как ты хорош, да, рассыпаюсь же в комплиментах, упиваясь страницами. Да, смакую, смакую "Другие берега" и - любые другие твои берега. Но не обязательно мне напоминать на каждой странице, как превосходны твои степени.

Интересно, кто заметит, что этот параграф построен на интонациях Флобера.

Ведь шикарно же, пока без высокомерного подстрочника, пока не про "азмъ есмь Набоков", а про мир. Пока отражение Нарцисса не затмило блеск камней на дне ручья.
И, пожалуй, снобизм всё это и неуместное самолюбование. Но шарик снова летит по страницам - туда, где

Всё тихо, всё околдовано светлым диском над русской пустыней моего прошлого. Снег - настоящий на ощупь; и когда наклоняюсь, чтобы набрать его в горсть, полвека жизни рассыпается морозной пылью у меня промеж пальцев.

И вот я опять хочу быть твоим маленьким глупым читателем. Смирившимся с гранитной автобиографичностью ради воздушного замка Того Самого Детства.

Шестая книга, прочитанная в рамках Флэшмоба 2011. За рекомендацию спасибо anna_angerona.

в этой книге, помимо необыкновенной судьбы, мне примечательны три вещи.
во-первых, это восхитительные композиционные извороты, загогулины, где надо - плавности, где надо - кувырки. это что-то идеальное, впрочем, как всегда.
во-вторых, это "персональный авторский русский язык", узнаваемый и любимый, но в данном случае переходящий местами в своей самости все границы приличий. стоит только попробовать прочитать вслух - и от всех этих синтаксических завитушек можно задохнуться. но я оправдываю это не только тем, что в книге о себе уж можно себе позволить все, что угодно, но и тем, что именно такие штучки дорисовывают (в дополнение к содержанию) образ этого человека до некоторых необходимых мелочей: вот хитрые морщинки у глаз, вот вызывающее движение губ...
но больше всего меня занимает "в-третьих", и в главных.
одна мысль то навязчиво топорщится, то мягко вкладывается в каждую строчку книги: жизнь складывается, сложилась закономерно, правильно.
но как ни крути, получается, что какая-то потребность в непогрешимости против истины (что бы это слово тут ни значило) так и не дала назвать роман "Исчерпывающим доказательством". и мне слышится в каждом вводном слове, каждом обрыве болезненного воспоминания это сомнение: правильно ли все?
и вот что меня больше всего беспокоит. если даже ВВН, такой уверенный, такой принципиальный, такой искушенный в конце концов человек, на знает как правильно, то что же делать с раздумьями над своими жизнями остальным запуганным, запутанным семи миллиардам?

В пику своим героям, юный Набоков жил удивительной потаённой жизнью наблюдений и гармонии.
Главная героиня книги, персональная муза Мнемозина, вынесенная в название английской версии, творит настоящие чудеса.
И всё же одно оружие маэстро направлено против него самого. Я, привыкшая терпеть от него обманы и ловушки, не могу до конца поверить всем элегантным рефренам и совпадениям его жизни. Выходит, мол, что сама биография Набокова строилась по его же литературной логике. Что же это за апория такая? Или всё же чудо?
Экстравертивный интроверт, открывающийся затворник, Владимир Владимирович может доставить своими галереями зеркал и миражным зрением самые восхитительные эстетические переживания, но поверить ему до конца... никогда не смогу. Все врут. Писатели врут больше других. Хорошие писатели врут больше всех. И у этой лжи нет отрицательного качественного оттенка.

Мемуары — это всегда тщетная попытка одеть несуществующее тело: платье опадает бессмысленным нагромождением складок, шляпка скользит над мостовой, несомая ветром, обувь не в силах сделать шаг в отсутствие желанных ног. Время — это воздушное здание на воздушном фундаменте наших снов, однако многим оно кажется данностью. Лучший подход к мемуарам, то бишь к попытке начертать архитектурный облик воздушного замка, состоит в творении, в сказке, в поэзии, которые одни способны нащупать твердую почву в воздушном пространстве.
«Другие берега», навеянные Прустом, уснащенные флоберовскими интонациями и приправленные сиринскими мистериями, представляют прекрасный урок гармонии, чудесный букет ощущений, поставленный в вазу воспоминаний (поэтому — мемуары, а мог быть, скажем, очерк о предреволюционном Петербурге или статья об основах составления шахматных задач, или художественный роман, - только поменять вазу).
Набоков терпеть не мог сравнений с его творчеством, поэтому появление Пруста и Флобера в этой рецензии есть изощренная месть, ибо на протяжении «Других берегов» аттестат в бездарности получают (список далеко не полный): Джозеф Конрад, Оскар Уайльд, Аксаков, Репин и некоторые другие люди, искусство которых я искренне люблю.
Впрочем, когда волшебник творит чудеса перед восхищенной публикой, мы прощаем ему дерзкие, подчас жестокие насмешки над тем или иным зрителем. В итоге остается самое главное — удовольствие от представления. Читать «Другие берега» - удовольствие великолепное.

Красочная, по-настоящему живая автобиография, пестрящая яркими кляксами, подтёками и цветными разводами впечатлений, которые почти каждый из нас когда-то испытывал, но вряд ли способен передать их так эмоционально точно. Так совершенно со всех сторон. И цвета, и мысли, и запахи, и ощущения, обрамлённые в потрясающую оболочку речевых оборотов,: всё это расползается в груди читателя до боли знакомым, еле уловимым теплом ностальгического.

Заглушая шепот вдохновенных суеверий, здравый смысл говорит нам, что жизнь - только щель слабого света между двумя идеально черными вечностями. Разницы в их черноте нет никакой, но в бездну преджизненную нам свойственно вглядываться с меньшим смятением, чем в ту, в которой летим со скоростью четырех тысяч пятисот ударов сердца в час.

Зеркало насыщено июльским днем. Лиственная тень играет по белой с голубыми мельницами печке. Влетевший шмель, как шар на резинке, ударяется во все лепные углы потолка и удачно отскакивает обратно в окно. Всё так, как должно быть, ничто никогда не изменится, никто никогда не умрет.

Правда, кроме того, сам Владимир Владимирович словно улыбался между строк, так как свои достоинства и исключительности, воспеваемые нынче, прекрасно знал, ценил и подчёркивал, и такой эффект в душе читателя подразумевал.

Читаю-перечитываю с упоением. Великолепная проза, уникальная судьба, мастерский рассказ о становлении человека.

Авторское переложение книги воспоминаний Speak, Memory на удивительный русский язык. Своего рода литературный аналог продукции корпорации LVMH.

на самом деле я не в первый раз читала эту книгу, а перечитывала.Хотела сделать это давно. Впервые читала еще в школе, и уже тогда книга меня впечатлила и понравилась.
Сейчас она меня тоже не разочаровала. Я с первых строк была очарована необычным, образным языком Набокова, погрузилась в мир его детства. Чтение этой книги доставило мне огромное удовольствие. Пока ее у меня нет, но я собираюсь ее приобрести. Медлю, т.к. хочу купить книгу в хорошем переплете, а не в карманном варианте, ведь я собираюсь еще не раз перечитать ее!