Юрий Нагибин. Дневник

Нелегкое это чтение. Порой кажется, что о некоторых вещах не стоит и писать, тем более публиковать. Но, тем не менее, на страницах дневника много интересного. Это и описания природы – охота, Мещера, Тригорское. Хлесткие характеристики коллег по «писательскому цеху». Например, о В.Кожевникове – « Галилей, вбежавший в застенок инквизиции с криком: «А все-таки она не вертится». О похоронах Платонова – «этого самого русского человека хоронили на армянском кладбище. Наглядевшись на эти самые пристойные, какие только могут быть похороны, я дал себе слово никогда не умирать». О сталинском времени – «Дикая ирония: весь день восхвалять «бога», а ночью трястись от страха перед «громом небесным» (1949). О писательском съезде: «Ужасающая ложь почти тысячи человек, которые вовсе не сговаривались между собой. Благородная седина, устало-бурый лик, грудной голос и низкая (за такое секут публично) ложь Федина. А серебряно-седой, чуть гипертонизированный, ровно румяный Фадеев – и ложь, утратившая у него даже способность самообновления; страшный петрушка Шолохов, гангстер Симонов и бледно-потный уголовник Грибачев. Вот уж вспомнишь гоголевское: ни одного лица, кругом какие то свиные рыла». Интересны высказывания Нагибина об А. Каплере, П. Нилине, К. Симонове, В. Астафьеве, Е. Носове, Е. Евтушенко, А. Кончаловском, С. Гейченко и о многих других известных писателях, музыкантах.
В предисловии к дневнику Ю. Нагибин интересно характеризует само понятие «дневник». «Эта книга названа дневник. Но является ли она таковой на самом деле? В слово «дневник» заложено понятие фиксации прожитых дней, он ведется изо дня в день. Конечно, возможны пропуски – по болезни, занятости автора или по другим причинам, но в принципе – это жизнь, прослеженная в днях, а не как Бог на душу положит, с пропусками порой в целый год. И непременно указывается дата каждой записи; четкая хронологическая последовательность фиксируемых событий и переживаний автора – непременное требование, предъявляемое к дневнику».

Свидетельство того, какой ценой покупается успех и как портится характер с возрастом. С годами Нагибин пишет все лучше и лучше (поздний Нагибин - одна из вершин русской литературы), а сам становится все злее, желчнее, черствее и завистливее. Причем понимает и сознательно культивирует в себе эти качества.
Интересна борьба Нагибина с зависимостью от алкоголя:

Раньше я жил крутым чередованием пьяных загулов и неистово напряженной работой. Сейчас я не пью, я не прерываю будничного течения жизни мощью хмельного забвения, я всё время с самим собой, со своим трудным, мучительным характером, со своей неудовлетворенностью и вечным ощущением неравенства тому, чем я должен быть. Наверное, должно пройти немало времени, прежде чем я научусь жить с тем тягостным и чужим человеком, которым являюсь я — трезвый.

Так и не научился. Бросал и вновь начинал. По-видимому, только с помощью алкоголя Нагибин мог сбросить напряжение и чудовищную дисфорию. Возможно, что эта неспособность примириться с самим собой и была главным творческим стимулом. В том возрасте, в котором его сверстники давно спились или исписались, Нагибин обретает "второе дыхание" и создает свои шедевры - "Тьма в конце туннеля" и "Моя золотая теща".

иногда слишком откровенно об интимном, временами очень категорично. Правда достаточно беспощадно не только к другим, но и иногда к себе самому. Интересно об отношении к Ахмадулиной. Подведение итогов каждый год - перечисление тех , кто в этом году умер, - производило безумно гнетущее впечатление. Мое впечатление о Нагибине как о человеке после этой книги - умный, язвительный, с многочисленными любовными связями, в общем - сложный и мало приятный человек.
Самое интересное для меня в книге - очерки о Мандельштаме и Галиче. Их на одном дыхании прочитала!

Одни дневники пишут для себя. Другие - для публики. Здесь, наверное, срединный вариант: Нагибин писал дневник для себя, все же решил опубликовать его. Как оказалось, в самом конце жизни. Даже и время такое было - начало 90-х, когда всех разоблачали, когда все разоблачали. Нагибин, возможно желая разоблачить кого-то, разоблачил себя.
Часто такие ситуации - все о себе наружу, правдиво, безжалостно, - отдают не благородством, как можно было бы предположить, а просто желанием легкого, с сильно выраженным оттенком скандальности, успеха. Да и в основе-то - не нечто грандиозно-литературное, а просто мелкая какая-то жизнь.
Нагибина  к "первому эшелону" советских писателей причислить нельзя. Может быть, потому, что слишком уж отдавало его творчество ремесленничеством. И, судя по дневникам, он из-за этого страдал. Себя не жалел - чуть не всегда писал отрицательно, яростно. Но еще более жестокие слова находил для тех, кого не любил - попали под шквальный огонь чуть не все, с кем он общался. Картина получилась яркой, но скорее вызывает чувство омерзения.
Вечно жаловался, что его не понимают, не печатают, не издают, обходят при раздаче наград, премий, загранпоездок, из-за чего он регулярно устраивал скандалы. Хотя ездил за границу постоянно, куда больше, чем многие писатели. Да и вообще, таким количеством заметных, даже международных, киноработ мало какой сценарист мог похвастаться, взять хотя бы "Дерсу Узала" (впрочем, много неласковых слов он сказал о Куросаве). Но червь пошлого вечного интеллигентского сомнения, сделавшего из писателя мизантропа (судя по всему), точил Нагибина. Поэтому наиболее часто у него встречаются слова "гадок", "позорен", "смраден", "грязен" и т.п.
Пожалуй - и это естественно - лучшие страницы дневников те, где он не касается литературы и кино. Это начало дневника - война, это описание поездок по стране, а также многочисленные характеры, раскиданные по страницам дневника.