Джеффри Евгенидис. Рецензии на книги

Слово, приходящее на ум после прочтения книги - полнота. В смысле насыщенности. Очень насыщенный сюжет.
Я вообще ожидала небольшой книжечки про гермафродита. Но автор решил не останавливаться на такой мелочи, как гениталии. Его повествование пошло вширь: нам объяснили происхождение гена гермафродитизма (в виде описания жизни бабушек и дедушек героя), описали всё детство главного героя, были вкрапления уже взрослой почти прожитой жизни. И только в самом-самом конце начались те самые медицинские подробности, которых я так жаждала. Я вообще люблю медицинские подробности. Я даже подумывала в детстве стать биологом или там ветеринаром, но так как я от вида чужой крови принимаю состояние обморока, то я стала кем стала. А вот теоретическая биология меня всё равно взволновывает.
И даже больше не знаю, что сказать. Ну очень полный сюжет.
Лейтмотив, который я увидела, это невозможность определения нормы: у каждого из нас есть и женские и мужские гормоны, так что даже окончательно установить пол бывает очень сложно, так что же говорить о том, что кого-то нужно считать "ненормальным" из-за его сексуальных предпочтений (цвета кожи и т.д. и т.п.) и всячески лечить и притягивать за уши к норме. Нет никакой нормы, - как бы говорит мне книга, - все люди разные и надо наслаждаться этим. Более того, каждый из нас как родитель и как член общества ответственен за то, что "ненормальные" чувствуют себя очень ущемлёнными. Бедняжка Калли считала себя уродом и никто на свете не мог ей помочь, потому что даже самые близкие ей люди стыдливо избегали любых щекотливых тем. У меня в подростковом возрасте было что-то наподобие. Ну нет на самом деле, я вполне нормальный человек, оказалось-то, но я считала, что у меня какие-то аномалии и была куча комплексов, и я не могла поделиться этим ни с кем, потому что знала, что мама меня поднимет на смех, а подруга всем расскажет. Мне понадобилось много лет и горы всяческой эротической и даже порнографической макулатуры, чтобы с удивлением узнать, что так у всех. Вот если у меня будут дети, у меня с ними будут доверительные отношения, я буду внимательна к их проблемам и комплексам и я им расскажу ещё в детстве, откуда берутся бабочки и кошечки и разрешу задавать самые любые вопросы.

You've never been a thirteen-year-old girl.
В книге очень хорошо передана атмосфера, четко прописаны образы главных героинь, детали интерьера и т.д. Временами хотелось задержать дыхание, чтобы случайно не почувствовать то, чем веет со страниц этой книги, безысходность, бесцельность жизни, безмолвное угасание юности. В конце есть некоторые рассуждения о том почему сестры Лисбон покончили с собой (эгоизм, генетическая предрасположенность, желание доказать что-то, неумение приспособиться к жизни вокруг), а ведь они просто не хотели жить. Родители вместо того, чтобы вернуть им интерес к жизни просто закрыли их в четырех стенах, тем самым усугубив ситуацию.
Постановка Софии Копполы - блеск.

Книга-легенда, книга-рассказ шепотом, сплетня, горячечный сон мальчика, влюблённого в любовь. Что в ней вымысел,а что реальность, определить нелегко. Юношеские ли это фантазии или реальная трагедия?

Понравилась цитата, она подходит одинаково и к фильму и к книге:
"Девственницы-самоубийцы" ни в коей мере не поучительная история о том, что случается, когда девица в темнице, а коса на улице. Они не о том, что тихий омут пригородной жизни переварит любую чертовщину. Они - о том проклятом моменте молодости, когда вдруг становится ясно: ничего еще не было, но уже ничего не будет. Коппола сняла кино про бунт красивых растений, не осознающих толком ни себя, ни мира. Про то состояние, когда мир еще и на три процента не познан, но уже ясно, что он как-то не того.

"Девственницы-самоубийцы" - это взгляд на смерть через розовые очки. Смутные улыбки, полутона, дымка, поволока... Художница по костюмам Нэнси Штейнер сказала: "Использование откровенно светлых оттенков только подчеркивает темную сторону происходящего"

Книга-ощущение лета. Не просто лето - теплое, яркое, зелень в солнечных пятнах, девочки, обвиняющие, на обросших мохом деревьях..а лето смерти - зыбкое, как в тумане чего-то непроизошедшего, но вот-вот..Увядание, полутона, туман съедает краски.
И Люкс - свет, сияющая, ноги-волосы-глаза-ресницы-пальцы, но она уже в кругу, мрачный хоровод девочек с потухшими глазами, не вырваться, не выйти.

Захотелось застыть в том времени, в том солнечном дне, написать на белье имя приглянувшегося мальчика, перетечь вместе с днем в пепельные сумерки, пить за углом персиковый ликер, и пьянеть от недозволенности, и танцевать в оборчатом платье, в зале, в котором над головой качаются звезды из фольги..
А потом все умерли.

Об одном жалею, что перерывы на работе короткие и не смогла проглотить сразу всё, пришлось растянуть это удовольствие на несколько дней..Но это стоило того!!!!
Во-первых, я очень много узнала о геноциде. Автор очень подробно и ярко описывает события тех времён, как будто это было с ним, как будто это было ещё вчера. Сколько людей погибло, и страдали, как всегда, трудяги и работяги. Взять хотя бы историю доктора Фила..Как потупили турки с его семьёй...Они даже не умели читать, поэтому охранная грамота в руках сына оказалась просто ненужной бумагой..А этот портной с выколотыми глазами..От этих зверств мурашки по коже, жаль этих работящих людей, которые умели жить в мире и работать...
История, рассказанная необычным человеком.Человек, которого сначала считали все девочкой, воспитывали как девочку..но кто поймёт эту генетику, и кто знат, где выстрелит это пресловутое ружьё..Вот выстрел и пришёлся на Калли..
Люблю книги-восспоминания, было интересно узнавать историю жизни бабки и деда главного героя..Сначала немного путалась- повествование ведётся от мужского имени, но о девочке.Но потом привыкла..
Как же тяжело таким людям.Тяжело принять и понять себя, и научиться с этим жить.Наш герой, Калл сумел выжить и сумел много достигнуть в своей жизни, а ещё сумел рассказать о себе. А это значит, он сумел принять себя.А в его положении было самое сложное- принять себя..Правда о нём открылась ему в самом сложном подростковом возрасте, а ведь немногие способны выдержать такое испытание, а главное найти в себе силы жить дальше.Интереснейшая история.История нескольких поколений.
Хорошо, что у Калла была семья, которая поняла и приняла его, поддержала в трудную для него минуту.И хоть он поступил жестоко, сбежав от них, его тоже можно понять.Когда ты осознаёшь, что ты-это не ты, да ещё читаешь, что ты чудовище...Что ещё оставалось делать ещё подростку, который потерялся в себе, запутался и не видел выхода.И откуда у него взялись силы жить с этим дальше?И он не стал жестоким, не озлобился, правда до встречи с Джулией не поддерживал отношений с другими женщинами..Не каждый это может понять и принять..Молодец Калл, настоящий мужчина..
Я опять пишу на эмоциях и несколько сумбурно, пытаюсь сложить весь многодневный перерыв в один пазл..Повторюсь, такие книги надо читать не отвлекаясь.Наверно, через некоторое время я опять вернусь к ней..
Вот ведь как выходит-дед и бабка Калла бежали от турецкой войны в Америку, а у Калла была своя война внутри..Долгая продолжительная война..Я так рада за него, что всё у него сложилось..но не буду рассказывать, что бы было интересно читать тем, у кого это произведение ещё впереди...
Красивый язык, красивые описания, греческие обряды..Даже вдали от своей Родины они берегли традиции и помнили свои корни..Хотя и родились уже в другой стране и даже защищали её..
Хочется говорить и говорить, сбиваться с мысли, терять её, но говорить и говорить..
Но лучше прочтите сами..Вы всё поймёте, вы всё почувствуете..
Всё-таки, главное оставаться Человеком. Убегая от войны дед и бабка Калла не бросили несчастного доктора. который может спас деда Калла от смерти, пролечив ему палец и дав денег..А ведь они могли не попасть на пароход, а думали не только о себе..Люблю я всё-таки такие книги, где есть эта толика добра...
И знаете что..надо уметь прощать.Потому что время идёт..Память остаётся, бабка Дездемона после того, как сожгли их деревню, потом всегда боялась огня..И покупала вееры в память о геноциде..Но они смогли простить..хоть и помнили..Они просто жили..
Много интересных моментов, наверно и в этой рецензии не сразу посталю точку..Найдётся. чем дополнить её..
А Вы, дорогие мои, почитайте..
ЗЫ..
А с другой стороны, не будь нападения турок, дед и бабка Калла никогда бы не соединились....

Семейная сага в лучшем ее виде, да еще и с терапевтическими добавками.

Про человека, родившегося гермафродитом, про постепенное осознавание им себя, про взросление, про семью. Плюс история жизни нескольких поколений, плюс иммигранская тема - переезд в Америку из деревушки в Греции, плюс любовь, плюс женское, плюс мужское, плюс школа и подростковое.

Плюс тема вины, греческой трагедии, взбунтовавшихся богов, человеческого ожидания наказания и постепенного смещения этой модели мира в голове - к принятию, к восприятию отклонения от нормы не карой небесной, а - новыми возможностями. Эволюция от борьбы и попыток перебороть, "помоги мне, Господи, не дай мне стать таким" - к "дай мне силы остаться собой". Новые люди, те самые новые люди.
"У меня прекрасная жизнь", да.

Иммиграция географическая - и гендерная.
Маркесообразность. И ветер, поднимающийся в финале ветер, и ребенок, предвещающий конец рода, а здесь - перерождение, что тоже, в сущности, конец, но без обреченности.

И тема национальности, размытия ее, глобализации, ох, как это все близко, как тоскуется по этому четкому разделению, по корням, по тому, чего у нас нет уже - или есть, но вне наших унифицированных, глобализированных жизней, h&m, marks&spencer, разделение только финансовое, но не культурное. Не хочется толкать длинных телег, но их есть, и тоска есть.

Больше всего мне книжка нравилась в начале, и инцестуальной темой, и этой жизнью в маленькой деревушке среди синего неба и виноградных лоз; я читала на балконе, закинув ноги на беленую стену и переводя глаза со страниц то на синее небо, то на листву дерева, растущего по соседству, и думала о Молдавии, конечно.

"В то время национальность можно было определить по запаху. Лежа на спине с закрытыми глазами, Дездемона отчетливо ощущала луковый запах венгерки справа от себя и запах сырого мяса, исходивший от армянки слева. (А они, в свою очередь, могли определить национальность Дездемоны по запаху чеснока и йогурта)".

Это сочинение себе новой истории, новой жизни, что проще сделать в движении, оторвавшись от старого, создав себе между собой прошлым и собой будущим некий зазор - чтобы протиснуть туда новую картинку. Успешные превращения совершаются в темноте, вдали от любопытных взоров. И эти куколки шелкопряда, тонкая нить, Минотавр, темнота коконов, то, как дед и бабка ткали себе новое прошлое на корабле, превращаясь из брата с сестрой в мужа и жену, то, как кроил себя наново Калл - на дороге, опять на дороге, психика очень пластична и умеет найти выход из любой ситуации. Наше дело не мешать.

"Жених и невеста исполнили танец Исайи: переплетя руки и прижавшись друг к другу бедрами, они трижды обошли капитана, соединяя нити своих жизней в один кокон. Никакой патриархальной линейности. Мы, греки, женимся кольцами, чтобы не забывать основополагающих матримониальных истин: для того чтобы стать счастливым, надо обрести разнообразие в повторении; чтобы двигаться вперед, надо вернуться к месту исхода.

В случае моих предков это кружение выглядело следующим образом: когда они обошли палубу в первый раз, они еще были братом и сестрой; когда во второй, то уже стали женихом и невестой, а на третий превратились в мужа и жену".

И вот эта закольцованность, возврат к месту исхода, к патриархам, дарование прощения старенькой Дездемоне, всю жизнь винившей себя и ждавшей кары богов... Маркесовщина, добротная такая, но не герметичная запаянная смерть, а разомкнутое кольцо жизни.
И без чудес и воспаряющих девиц - магии хватает вокруг, хватает в том, что есть на самом деле.

_________________________________

Еще цитат, мне нравится эта книга:

"Вдали в лучах восходящего солнца виднелся силуэт Нью-Йорка. Он совсем не походил на город - ни куполов, ни минаретов - и им потребовалась чуть ли не минута, чтобы осознать его геометрические формы".

"- Назвать это утренним токсикозом мог только мужчина, - заявила Лина. - Он, вероятно, являлся домой только утром и тогда замечал это".

"Беременность была шлюпкой в бушующем море, из которой они никак не могли выбраться. Оставалось только привязать себя к мачтам своих кроватей и пережидать шторм".

"Это действительно походило на лабиринт. ...Не вылезая из постели, она бродила по темным коридорам беременности, спотыкаясь о кости предшественниц, проделавших этот путь до нее. Сначала о кости своей матери Ефросиньи, на которую она внезапно стала походить, потом о кости теток, бабок и всех других женщин, уходящих в глубокую историю до самой праматери Евы. Теперь Дездемона физически ощущала их, разделяла с ними их боль и вздохи, их страх и опасения, их униженность и упования".

(О другой женщине)
"Беременность заставляет ее чувствовать себя чем-то животным. И она испытывает неловкость от этой порабощенности. Все происходящее кажется ей рудиментом, сохранившихся от более примитивных форм жизни. Беременность соединяет ее с низшей стадией развития, ассоциируясь с пчелиной маткой, откладывающей яйца. Она вспоминает соседскую колли, рывшую себе нору на заднем дворе прошлой весной

Единственным утешением оставалось радио. Теперь она не снимала наушники ни в кровати, ни в ванной. Летом она выходила с ними на улицу и усаживалась под вишней. Заполняя голову музыкой, она сбегала от собственного тела".

"...прижимать кларнет к ее коже и заполнять ее тело музыкой".

"Эмоции никогда не могут быть выражены одним словом. Я не верю в слова "радость", "печаль" или "сожаление". Возможно, лучшим доказательством патриархальности языка является именно то, что он стремится к упрощению чувств. Я бы хотел иметь в своем распоряжении сложные гибриды, длинные немецкие конструкции типа "ощущение счастья, сопутствующего катастрофе" или "разочарование от занятия любовью с собственной фантазией". Тогда я показал бы, как "страх смерти, вызываемый стареющими членами семьи" связан с "ненавистью к зеркалам, возникающей в среднем возрасте". Я хотел бы найти определения "горю, связанному с разорением ресторана" и "восторгу, вызванному появлением в комнате мини-бара". Мне никогда не хватало слов для того, чтобы описать свою жизнь, а сейчас, когда я начал эту историю, особенно".

"Мир обретает весомость, как только я становлюсь его частью. Я говорю о бинтах и намокшей вате, запахе плесени, царящем в кинотеатрах, о блохастых котах и их вонючих жилищах, о дожде, прибивающем городскую пыль, когда старые итальянцы заносят в дома свои складные стулья. До этого момента этот мир не был моим. Это была не моя Америка.
Но вот наконец в нем появился я".

"Дездемона воспринимала смерть как еще один способ эмиграции. Вместо путешествия из Турции в Америку теперь ей предстояло перебраться с земли на небеса, где Левти уже получил гражданство и приготовил для нее место".

"Как и многие любители, доктор Фил считал, что единственным предметом искусства может быть живописный пейзаж, не имеющий никакого отношения к действительности. Он рисовал моря, которые никогда не видел, и лесные избушки, в которых никогда не жил, дополняя картины фигурой, сидящей на бревне и курящей трубку".

"В то же самое время Мильтона начала преследовать странная страсть всех родителей (особенно отцов), чтобы на долю их детей выпали те же испытания, какие пережили они сами. "Служба в армии может благотворно повлиять на тебя", - заявлял он".

А эта история с Объектом, школа для девочек, рыжие волосы, веснушки, актерство, зависимость от общения - дружба днями и тайное, неназываемое по ночам, и вот эта податливость, и вспышка первого, неведомого, головокружение и счастье, подпирающее горло изнутри, - делать вид, что ничего не происходит, и, и... Вот тут отчетливо видно, кто написал "Девственниц-самоубийц", да.

"...Линейная мужская манера письма или кольцевая женская..."

"Она пользовалась карандашом для глаз и тушью, карандашом для губ, средством для маскировки дефектов кожи и средством для уменьшения ее пористости. Лицо Софи Сассун напоминало песчаную картину, которую песчинка за песчинкой создают тибетские монахи. Оно исчезало, продержавшись всего один день".

"Помню, как мы впервые разделись друг перед другом. Было такое ощущение, что снимаем с себя бинты".

"Сознание - жестокий цензор. Оно стирает все ненужное. Со стороны можно наблюдать и сравнивать. Когда оказываешься внутри, не может быть и речи о сравнениях".

"Дети учатся говорить по-мужски или по-женски точно так же, как они учатся пользоваться английским или французским".

"Фотограф не просит меня улыбнуться. Издатели все равно закроют мне лицо. Перевертыш: фиговый листок, скрывающий личность и обнажающий стыд".
(Эта анонимность повторится потом в бассейне, комнатке, где зрители смотрят сквозь воду только на гениталии "уродца", лицо его им без надобности. И то, как он все-таки поднырнет, набравшись смелости взглянуть в глаза зрителям - и не увидит в них ни брезгливости, ни презрения. Возбуждение и любопытство)

"Я тогда еще не понимал, что жизнь направлена не в будущее, а в прошлое, заставляя человека двигаться в сторону детства, в тот период времени, когда он еще не родился, пока он не достигает единения с усопшими".

Жизнь, жизнь, ежедневная ее разворачивающаяся тайна, и любое "я", любое личное - только часть, и уважения заслуживает уже за одно только это, и принимать его легко, как цвет одной из нитей пестрого ковра со сложнейшим узором.

Я в восторге от этого произведения!, хотя перечитывать вряд ли когда-нибудь буду. Вот казалось бы, ну что может быть такого особенного в этой книге, а когда начинаешь читать, то сюжет затягивает и не отпускает. Если я не ошибаюсь, автор получил Пулитцеровскую премию за эту книгу, и ведь есть за что). Евгенидис настолько точно передает атмосферу, что читатель не замечая, погружается в нее, наблюдает за героями и сопеереживает им.
Повествование ведется от имени Каллиоы Стафанидис, сначала она дочь, сестра, внучка, а в конце...сын, брат, внук. "История жизни гермафродита, искренне и откровенно рассказанная от первого лица."

Плотность воздуха

Это хорошая книга не потому, что в ней пять волшебных созданий отказываются принимать мир, и даже не потому, что София Коппола и группа Air навсегда впечатали эту историю в нашу культурную память.

Это хорошая книга, потому что воздух её повествования настолько плотен, что в некотором смысле она реальнее жизни. В этом воздухе столько крохотных, но неподдельных событий (мошкара июля, барбекю у Пола Болдино, выхлопы постаревшего автомобиля Чейза Бьюэлла, запекающийся на жаре винил, пот молодой теннисистки на соседней стрит, колокола, бьющие к церковной службе, консервированная фасоль, стрёкот драндулета молочника, сладкие духи сестёр Лисбон), что нашей действительности трудно тягаться с точными и ненормально живыми воспоминаниями постаревших мальчиков, поведавших историю любви всей своей жизни. Сколько их, нам так и не удалось сосчитать. Их "мы" придаёт повествованию что-то дивное, что до этих пор не приходилось видеть.

Эти мальчики по-своему атеисты. Или язычники. Жизнь для них соткана из предметов, кои остаются, когда человек умирает. Сколько бы они ни говорили, что сёстры Лисбон пребывают в небесном благоденствии, их манеры говорят другое: мы брошены нашими возлюбленными. Их нет, есть только прозрачные дриады нашей памяти, возникающие, как из лампы Алладина, из наших экспонатов - губной помады Мэри, бюстгальтера Люкс, школьных театрадей Терезы, браслетов Бонни, дневника Сессилии.

Все свидетели трагедии Лисбон - от психотерапевта Хорникера до старика-полуночника Такера - все воспринимаются как реальные люди, а значит, как несущие ответственность. Все хотели спасти девочек, и никто этого не сделал. Наши юные "мы" попытались, но поздно и вяло. Как и другие, они больше глазели на сестёр, чем воспринимали их как людей. Эта завороженность всего вокруг и дала трагедии развиться в полную силу. На мой взгляд, их смерти - это не только вызов, не только отказ растерять свою чистоту в грязных переулках грядущих 80-х и 90-х. Остальные четыре пули в six-shooter-е их решения убить себя - ад семейного заточения, тюрьма строгого режима, где мамочка-коммендант - абсолютно невменяема. Все видели это, но не могли перестать глазеть и начать что-то делать. И так и не признали своей вины.

Эта история, которую после прочтения я не могу воспринять иначе как реальную (ведь она дышит настоящим, а не литературным воздухом), привела меня к мысли, возможно не заложенной автором, но тем не менее вполне ясной, даже неизбежной: обожание не имеет ничего общего с любовью.

Кто вы? Мужчина или женщина? А рядом с вами на улицах, в метро, за соседним столиком в кафешке напротив? Вы уверены, что это женщина либо все-таки это мужчина, перенесший хирургическое вмешательство и решивший изменить пол? Или это человек, который родился девочкой, но оказался и мальчиком тоже?
Гермафродит, 1) в древнегреческой мифологии сын Гермеса и Афродиты, юноша необычайной красоты, воспитанный наядами. По просьбе нимфы Салмакиды, страстно и безответно влюблённой в Гермеса, боги слили её с ним. в одно существо, оказавшееся т. о. двуполым. 2) В биологическом и медицинском значении — обоеполое существо, особь (животное или человек), обладающая признаками мужского и женского пола. Это главная тема книги "Средний пол" Евгенидиса, тема необычная, интересная и грустная. Нет, главному герою совсем не грустно, грустно мне, что природа вытворяет такие чудеса. Человек ищет свою половинку, чтобы слиться с ней, стать семьей, парой, а гермафродитам искать не надо, они сами есть две половинки единого целого. Кто они? Какие они? Почему они такими родились? Ответы на некоторые вопросы автор отвечает через связь поколений отдельно взятой семьи.
История дедушки и бабушки главного героя Калла\Каллиопы интересная. Она охватывает период войны Греции с Турцией (описаны турецкие города, в которых я этим летом была и про которые слышала), эмиграцию, жизнь в Америке с другими традициями (а есть ли они?), другими понятиями, другим питанием. Все другое, а они вместе. Они всю жизнь были вместе, поэтому невзгоды переносить легче. Родители героя тоже не чужие друг другу. Но что делать Калли, которая в 14 лет узнает, что она - не такая, как все?
Хочу отдать должное автору: эта его книга на несколько порядков выше ,чем "Девственницы-самоубийцы". Правда, когда в сюжете стали описываться жизнь и невзгоды девочки\мальчика, я постоянно вспоминала Каннингема и его "Дом на краю света". Сюжеты совершенно разные, но стиль написания очень похож. Когда при чтении я испытываю "дежавю", мне становится грустно. Америка, не дай своим талантам писать шаблонно!
Современная литература отображает все закоулки жизни, не скрывая ни малейшей детали, ни приукрашивая, в основном, самой сути историй и судеб. За это я ее и люблю.

После долгого перерыва снова взялась за Евгенидиса. Прочитала аннотацию, ого, думаю, про гермафродитов! Ну и приготовилась к откровениям и рвущимся шаблонам, а также к запретному эротизму. А вот и нет. Сперва приготовьтесь выслушать всё предложение. Если учесть, что каждый человек - слово, буква в длинном предложении своего рода. Так вот, прежде чем вы погрузитесь (надеюсь) в тёмные манящие глубины двуполого существа, разведаете, как там у него всё устроено и как работает, вы услышите историю каждого листочка с ветвистого генеалогического дерева семьи Стефанидисов.
Вот если взять условные фигуры - отец, мать, бабушка и дед главного героя, то сами по себе они безлики. Но если рассказать их историю - историю знакомства, или мелкие бытовые подробности возникновения влечения, смутные желания, или как отец играл на кларнете, прижав раструб инструмента к пылающему материнскому бедру.. и тут в блеклых родителях появляются краски и рельефность. Они оживают и заполняют страницы произведения своими вполне одушевленными фигурами.
Пробовала мужу сюжет рассказать - у виска пальцем покрутил. И правда - описать это нереально. Попробуйте описать узбекский ковёр - многоцветие, хитросплетение, узелки, невнятный узор - а приглядишься - целый мир.
Книга чрезвычайно кинематографична: я постоянно представляла себе рассказчика с бархатным голосом, а действие перемежалось картинками сплетающихся в танце хромосом и цепочек ДНК.
Для меня это была сперва книга трудная, а потом книга назойливая - пока не прочла - не могла оторваться, встряла с руками и ногами в тот уже отживший своё мир - греко-турецкая война, расцвет и упадок Детройта, школа для девочек, белые носочки, смятение, любовь, одиночество, перемены. Главные герои книги находятся в состоянии перманентной эмиграции: сперва это перемена Родины, затем себя самого, того, чем ты дорожил и кем хотел быть, а кое-кто в итоге вывернется из собственного тела, как из кокона. Кто он, главный герой - сын, внук, брат, дочь, внучка, сестра, подруга, нормальная девушка, генетическая аномалия, мутант, чудовище, мифологическое существо, подобное богам, следующая ступень развития человека? Это вы сами решите. Только сперва выслушайте всю историю до конца. Это долгая история, но интересно будет всю дорогу.

У большинства это откровенное, может быть, даже скандальное название (мало того, что девственницы, еще и самоубийцы!) ассоциируется с персоной Софии Копполы, снявшей довольно успешный фильм. Имя же Джеффри Евгенидеса вызовет только недоуменный вопрос в глазах. Однако, это именно он автор неординарного романа, именно он – один из тех, кто представляет сейчас современную американскую литературу.

Сегодняшняя западная литература вообще кажется очень кинематографичной, только выйдет какой-нибудь удачный роман, смотришь, он уже экранизирован. Поэтому даже мне, не ознакомившейся с творением Копполы, роман Евгенидеса навеял какие-то исключительно кинематографические ассоциации.

«Девственницы-самоубийцы» - роман-ретро, его действие происходит в 70-х годах 20-го века, и, читая, ты чувствуешь вкус того времени, кажется, даже слышишь музыку тех лет, видишь людей, одетых по тогдашней моде (отголоски разбросанных по памяти кинокадров оживают, складываются в мозаику). А еще – это атмосфера одноэтажной Америки, тоже знакомая скорее по фильмам («Красота по-американски», «В спальне» и др.). Одноэтажная Америка – настоящая, это там все происходит, там, где сползает глянец и лоск больших городов, где человеческая душа обнажается и показывается такой, как есть.

И вот оно – откровение. Большая, с виду благополучная семья Лисбонов – отец-учитель, мать-домохозяйка (оба интеллигентные, верующие люди), пять дочерей. Пять дочерей, которые вдруг решают распрощаться с жизнью. Почему? Как они пришли к этой идее? Как решились на такое?

Ответы будут искать мальчики-подростки, одноклассники сестер. Тогда, в семидесятых, они станут следить за девочками, пытаться взывать к себе их интерес и симпатию, будут собирать разные документы и свидетельства трагедии. А, повзрослев, возьмут все экспонаты своего музея памяти, расспросят знакомых, учителей, соседей, врачей и расскажут, как это было.

Действие романа происходит в тихом пригороде, здесь вроде бы все знают друг друга, все близки, дружелюбны, улыбчивы. Однако вскоре замечаешь формальность этих отношений, люди, даже живущие рядом друг с другом, отчуждены. Отчуждены соседи, учителя и ученики, священник и паства, родители и дети. Между ними нет откровенности и искренности, каждый закрыт в собственной оболочке. И даже помощь скорее формальна, чем искренна, это обязанность, а не порыв души.

Строгая миссис Лисбон хочет воспитать дочерей в надлежащем духе, никакого флирта, а уж тем более распущенности. Так девочки окажутся заперты в доме и замкнуты на самих себе. Отсутствие социализации, так неоходимой в этом возрасте, их попросту задушит. Никто не захочет признавать право каждой быть личностью, иметь свои взгляды и желания. Вместо любви, понимания, дружбы, общения - тотальная несвобода и одиночество. Сестры просигнализируют миру о своей беде, и их даже услышат, но разочарование будет слишком сильным, чтобы поверить, что помощь придет, что можно все изменить.

История самоубийства описана без пафоса, излишней драматизации, но описана человеком чутким, неравнодушным, сочувствующим. Тайна самоубийства, которой мальчики коснулись в подростковом возрасте, так и останется на всю жизнь главной тайной, притягательной точкой, к которой всегда возвращается память.

Роман Евгенидеса соединяет частное и целое. С одной стороны – это конкретная история самоубийства, с другой – попытка объяснить вообще причины подростковых самоубийств (психологические, социальные, богословские), на которые взрослые часто не обращают внимания.

Одним из ярких и говорящих образов романа стал Дом Лисбонов. От странице к странице он становится все мрачнее, дряхлее, запущеннее, словно умирает живое существо. Умирает Семья. А еще будут спилены неизлечимо пораженные вязы, и внезапно взгляду откроется голый, опустевший пригород, словно откроется правда о тех, кто жил в нем…

«Вам не понять. Вы никогда не были девочкой тринадцати лет…»

Книгу мне подарили на день рождения. Тогда у меня был довольно сложный период в жизни - и книга меня добила. Атмосфера очень хорошо передана - безысходность, однообразие, замкнутое пространство. Усугублялось все тем, что я сама как раз сидела взаперти, не ела, не умывалась, не причесывалась, не вылезала из кровати и уж тем более - не выходила на улицу.
Повторять данный эксперимент не советую, а вот прочитать книгу - да.
И фильм, фильм тоже посмотрите.

You see doctor, you've never been a thirteen-year-old girl.

Бесконечно вязкая книга. Невозможно было бы передать атмосферу всей этой истории лучше, чем это получилось у автора. Она как комната с мягкими стенами, ни окон, ни дверей - тягучий мрак и никакого выхода. Само начало книги уже заявляет, каким будет конец. Как выясняется, "оставь надежду всяк сюда входящий", оказывается вполне подходящим принципом не только для ада Данте, а иногда и для жизни тоже. Все, что остается от девочек - 97 экспонатов, собранных их соседями. Мальчиками, которые наивно думали, что могут спасти сестер Лисбон и совершенно по-детски воспринимали происходящее. Как же так вышло, что никто ничего не предпринял? Соседские дети не в счет, их максимализм еще можно как-то оправдать, но ведь на улице жили не только они, но и их родители, а у мистера Лисбона были коллеги, да и вообще, неужели никого не беспокоила дальнейшая судьба девочек, полностью изолированных от мира?
Жестокая правда в том, что в жизни так и бывает. Людям все равно. Пока происходящее закрыто пыльными окнами и дверными замками, глаза закрыты тоже. Ведь у всех есть своя собственная жизнь. А остальные - просто мошки, которые кружатся и кружатся, каждый день новые, и гибнут, сменяясь такими же, вновь и вновь. В дом, где было так страшно, так одиноко и безвыходно, приедут новые люди, и жизнь продолжит свой ход, который не остановить ни бритвой, ни таблетками, ни газом. И даже тринадцатилетней девочке это не под силу.

Муторная вещь,вязкая,с запахом болотной тины и какой-то беспросветной закономерной безысходностью.

Хорошая классическая семейная сага с учетом современных тенденций: то бишь с главным героем, родившимся гермафродитом. Неторопливо, размеренно, обстоятельно разворачивается история, начинаясь с крошечной греческой деревушки и заканчиваясь Соединенными Штатами; охватывает три поколения и множество мелких трагедий.
С тех пор, как я увидела в первый раз эту книгу, лет 10 назад, я была покорена и очарована картинкой на обложке. Мне казалось, что книга полна шокирующими открытиями, завораживающими и, в какой-то мере, отвратительными деталями. А на деле вышло, что "Средний пол" - практически на сто процентов классическая история осознания и принятия себя, поиск своих корней и своей сути среди семейных хитросплетений. Непростой, извилистый путь к цели, психотерапия без психотерапевта.

Мне книга понравилась больше, чем кино.
потому что эта книга из тех, которые нужно читать вслух, перекатывать на языке слова.
Потому что рассказчик этой истории прячется за "мы все", а когда из этой массы вырисовываются отдельные персонажи, он растрворяется.
Потому что все мальчики этой книги - как и сестры Лисбон - это два отдельных многоруких и многоголовых существа.
Потому что в этой книге расказано больше, чем просто история самоубийства. И даже не в религиозном фанатизме дело, и не в равнодушии соседей - все это мы уже видели, этим нас не удивишь.
Но те истории, которые выскакивают в повествовании - о бабушке или истории взросления Триппа, о дневнике Сесилии и о том, как отцы всех обьединились, забыв о различиях между собой.
Это прекрасная книга о взрослении и осознании себя.
Книга, тягучая, как янтарь, горячая, как кровь и грустная, как платсинки, которые стаивли друг другу два гекатонхейра - мальчики и девочки - общаясь по телефону.
И она не могла закончиться иначе, потому что "в конце концов, важно уже не то, сколько им было лет, и не то, что они были красивыми девчонками, — только одно преследует нас теперь: мы любили их, а они не услышали нашего зова. Они и сейчас не слышат его, здесь, в покосившихся стенах детского штаба, когда мы, с поредевшими волосами и круглыми животами, зовем их вернуться к нам из той пустоты, куда они ушли, чтобы навеки остаться наедине с самими собой и навсегда пропасть в одиночестве самоубийства. Это одиночество страшнее самой смерти, и нам уже никогда не найти в его бездонной глубине недостающих звеньев головоломки, которую мы так и не сумели сложить."
Очень печально.
И очень красиво

Я ожидала немного другого. Истории только лишь этого необычного человечка. А получила описания поколений его семьи. Полноценная семейная сага, что уж. И написано то неплохо, но вот не покидает ощущение того, что автор поставил себе цель написать очень объемную книгу и поэтому все очень подробно описывал, балансируя на грани интересно/занудно.

Родители и дети, мальчики и девочки, человек может быть сколь угодно близким, но остается бесконечно далеким, непостижимые бездны пролегают между нами. Суицид как ответ на мировой кризис, суицид как посттравматический синдром, суицид как последствие стресса и давления в семье, суицид как естественный итог нехватки медиаторов и низкого уровня серотонина в крови, суицид как, как, как. Нет ответа, есть бесконечно нежная, печальная – ну да – ускользающая красота. Лолиты на излете лета, легкое дыхание, бабочки-однодневки. Деревья, зараженные и угрожающие другим, зараза из Европы; покорность и выход в суициде. Жестокость и красота, обыденность устремлений и помыслов, ничего особенного. Как все. Непонятно, как.

«Попытки найти истинную причину мучившей девушек боли смахивают на регулярные самообследования, заняться которыми нас настойчиво уговаривают врачи (да, мы уже достигли этого возраста). От нас требуется время от времени с клинической беспристрастностью исследовать самую потаенную пазуху нашего тела и, ощупывая ее, замереть перед реальностью собственной анатомии: два голубиных яйца, притулившихся в хрупком гнездышке, с тянущимися к ним и от них хрящеватыми трубками. В этом едва обозначенном на карте месте, среди естественных сгустков и комочков, нам необходимо обнаружить бесцеремонных захватчиков, посягающих на наше здоровье. Мы и представить себе не могли, сколько там шишек и бугорков, пока не пустились на их поиски. И вот лежим на спинах, выясняя, что там внутри; содрогаясь от отвращения, мы отдергиваем руку, чтобы, отдышавшись, пощупать снова, - а семена смерти таятся до времени в запутанных недрах тел, дарованных нам Создателем».

М-Ж, попытки понять.

«Порой, после чтения вслух большого отрывка из дневника, мы боролись с искушением заключить друг друга в объятия или завопить о том, как нам повезло и какие мы замечательные. Мы испытали несвободу девчоночьего бытия, делавшую поток их мыслей направленным и отвлеченным одновременно, чтобы в итоге наделить, к примеру, абсолютным знанием об удачных цветовых сочетаниях».

«На самом деле они были замаскированными, переодетыми женщинами, нашедшими точные определения словам «любовь» и даже «смерть»; на нашу долю выпадало создавать беспорядок и шум, которые, кажется, их завораживали».

«Со страниц практически исчезает местоимение в первом лице единственного числа, и этот процесс можно сравнить с движением камеры, в конце фильма отъезжающей от персонажей, чтобы поочередно показать дом, улицу, город, страну и наконец планету, которая не просто затмевает собой образы действующих лиц фильма, но и окончательно уничтожает, изглаживая их существование из памяти».

Достоверное описание той самой любви-одержимости, какая, кажется, бывает только у подростков. Когда обмираешь от того, что видишь мелькнувший вдали свитер предмета обожания – каждый его наряд отпечатан на сетчатке и мгновенно запускает реакцию. Любовь-сотворение кумира, любовь, и не помышляющая прикоснуться к объекту, любовь-возвеличивание. Купить в супермаркете то же жасминовое мыло, какое, говорят, лежит у них дома – чтобы самим вдохнуть этот запах. Впечатлительность на максимуме, все совершается впервые, изобретение любви происходит именно сейчас и именно вами – и потому это первое часто объявляется «лучшим», принимается за образец.
И все вот это томление, все вот это «все попсовые песенки мира написаны про тебя» (их телефонный разговор на пластинках). И это присваивание объекта, не смейте думать о них, не смейте судить их, не смейте верить телевизионным версиям, там все переврали, оставьте их нам, они наши.

Родители, которые так и не поняли – как и все остальные. «Дети – лишь незнакомцы, временно разделяющие жилье с родителями».

«Люкс была самым обнаженным человеком из всех, кого он видел одетыми. Даже в тесной школьной обуви она вышагивала так, словно была босая, а купленный матерью мешковатый наряд только подчеркивал ее очарование: словно Люкс разделась и затем нацепила первое, что попало под руку».

И социум, эта долбаная политкорректность. Как себя вести? улыбаться, разговаривать, устроить день скорби, но не настаивать же, чтобы они принимали в нем участие? Чувства, превращенные в смущенный официальный танец. «Почему американцы всегда притворяются счастливыми». Греческий pathos, трагедия, жизнь по иным законам – разыгравшаяся вдруг в залитом солнцем добропорядочном пригороде.

И мать, мать отрицающая жизнь, жизненную силу девочек, заковывающая ее, стремящаяся подчинить (обгрызенные ногти на кладбище – они еще вырастут, дорогая, они продолжают расти, а она ведь больше не сможет их грызть), но и абсоюлютно такая же, шестая из них, одинаковая.
«- Она потомок печальной расы, - объяснял Джо, - Тут дело не только в Сесилии. Печаль возникла задолго до того. Задолго до Америки».

И отдельный, несчастный, почти оскопленный муж-отец среди этого влажного инь-царства. Трусики, исписанные именем любимого. Парусиновые туфли, отбеливаемые на заднем дворе. Единый девчоночий организм о пяти головах, синхронизировавшийся даже циклами месячных.

«Сияние ее глаз обжигало, выдавая такую уверенность в своих действиях, какой могло обладать только существо, не имевшее ни малейших сомнений либо в величии творения, либо в полной его бессмыслице».

Заметки доктора: суицидальное поведение подростков, потерявших близкого, как попытка освоить, при-своить этот факт, одомашнить. Избавиться от страха, шагнув в него.

Экранизация была просто блестящей – но книжка лучше.

Плюс не могу не отметить, что в этой книжке впервые мне встретилась отсылка к любимой моей Мэри Рено, точнее, прямое называние ее по имени (герой «прочел немало ее книжек»). Ура, она существует, зачеркнуто, ура, ее знаю не только я!

Греки очень любят растекаться мыслью, но в данной книге это совсем не мешало. В итоге, помимо истории главного героя, можно узнать еще много чего интересного.
Очень интересно читать, как меняется ощущение мира и себя, про смену поколений и их переплетение - в общем, полноценная семейная сага. Читала долго, но с удовольствием.
Итак, это история семьи, в которой однажды родилась девочка. Вернее, все считали, что родилась девочка, включая саму девочку. Пока не началось половое созревание. Что еще понравилось - как описано то, насколько люди не хотят замечать очевидное и цепляются за простое и известное до последнего момента.
Рада, что наконец дошли руки (глаза?) до этого произведения))

Если даже решено начать новую жизнь в понедельник, не стоит предыдущую заканчивать самоубийством в пятницу — никаких гарантий, что за субботу-воскресение Вас успеют зачать, выносить и заново родить.

Те, кто читал эту книгу, наверняка почувствовали атмосферу. Её нельзя было не почувствовать - нирвана, прострация, отрешение. Невероятным образом мистер Евгенидис пропитал этими ощущениями всё от первой до последней страницы. Только ради этого стоило читать.

Что касается основной мысли - самоубийства девушек. Я всегда относилась негативно к суициду - считаю это высшей степенью слабости и эгоизма. Но в этой книге это представлено настолько необычно, что слабости я не увидела. Эгоизма - тоже, ведь с внешним миром они практически не общались, а родители... а они не очень и горевали. Больше всего меня поразило безразличие окружающих, прикрытое чрезмерным вниманием. Соседи, ребята из школы, психотерапевты, врачи, стоматологи... все так или иначе знали девушек, наблюдали за ними, замечали их повадки, особенности. Это невразумительно-изумительное "мы", от чьего лица ведётся повествование, так вовсе были фанатиками - и никто не удосужился хотя бы пальцем пошевелить, сменить свою наблюдательную позицию и сделать хоть что-нибудь для девушек. Зато такие все мастера судачить о произошедшем, догадки строить и сплетни разводить.

Мне книга не показалась печальной.
Им так было лучше. Людям вокруг так было интересней.

P.s. Очень нравится и экранизации Софии Копполы.
Та же атмосфера, те же странные девушки, те же великолепные пластинки по телефону, те же смешные люди вокруг.

Всё как я люблю - семейная сага; точка в современности, от которой расплетаются длинные нити человеческих судеб вглубь истории, рассказываются маленькие и большие истории, описываются совершенно будничные и порой чудовищные вещи. Жизни людей, переплетенные с историей страны, случайные совпадения и предопределенности, немножко отдающие тем самым "взмахом крыла бабочки". Очень хорошо в общем, только постоянно тянет сравнивать с "Новоорлеанским блюзом" Нита, очень уж канва похожа. В "Среднем поле" разматывается история гермафродита, то, что привело к его трагическому уродству, в "блюзе" же - история музыкального таланта, в том же приблизительно контексте. Там греки, там чернокожие, ностальгическое чувство и чувство корней, - всё похоже. Ах да. Есть еще несомненно что-то общее с "Крестным отцом" и всеми его продолжениями.
"Человек и семья в истории, на которую смотрят свысока и откуда-то издали" - мой любимый жанр.

Отличная книжка - подробностей не помню, читала давно, но ощущение крутого, самобытного, интересного произведения осталось. Многостраничная сага, начинающаяся с рассказа о греках, эмигрировавших в Америку, после того, как турки вырезали Смирну (очень страшные страницы, вот их до сих пор помню - хотя мечтала бы забыть). Дальше - родственники и родственницы, Америка разных эпох, и самый отчетливый голос - девочки Каллиопы, мечтавшей быть мальчиком.
"Девственниц-самоубийц" того же автора не читала, а эту - толстенную - долго держала в руках, щупала, обдумывала - хочу ли я вообще столько знать о транссексуалах и их проблемах. Прочла с удовольствием, очень рекомендую: кроме "среднего пола", в книге есть очень много берущего за душу.

Захватывающая семейная сага о тяжелой судьбе гермафродитов. Несмотря на свою реалистичность и местами даже какую-то научно-популярность, чем-то неуловимо напоминает южноамериканских сюрреалистов.

Роман о любви во всех ее проявлениях: о первой любви, о запретной любви, о любви, которая случается, потому что должна случится, и от нее не убежишь.

Роман о судьбе: все в нашей жизни уже предначертано, ее шелковые нити уже сплетены и лишь ждут своего часа, чтобы начать виться.

Сложно написать рецензию.
Сложно поставить знак ":)" (понравилось), не потому что не понравилось, а потому что это слово не то, знак не тот. "Улыбка", "смайл", тут должен быть "ужас", "волосы дыбом".

У меня очень негативное отношение к теме самоубийства. Мне не хотелось бы об этом слышать вообще никогда. Я еще как-то (прищурив глаза) могу себе представить самоубийство взрослого человека из-за крайне страшных обстоятельств (стал банкротом, при этом потерял жены и пропал ребенок - как минимум). Я могу представить самоубийство подростка если потерял самого близкого человека и самоубийство сделано в состоянии аффекта, через пелену грусти, страха, одиночества.

Но я НЕ ПОНИМАЮ самоубийства из-за "тяжкого взросления". Знаю, что такие случаи есть, но это дико, эгоистично. Мне не жалко таких детей - как бы не дико это не звучало.

Мне плохо - убью себя? Идиоты! Плохие родители? Убеги из дома (я не говорю о более простых вариантах - сосредоточится на друзьях, хобби. Подростки - хочется сложностей и драмы). Нет друзей? Измени круг общения. Как ни странно эти выводы самые простые, но делать их не хочется, и проще просто петлю на шею, чего уж там, драма ведь, драма, слезы, прямо сериал, а не жизнь

Книгу стоит читать, книга вызывает массу эмоций, в моем случае агрессию, но тем не менее, книга хороша.